14. Без брудершафта

— Не к слову, бери выше! — усмехнулась я, прищурившись на его манер. — К строчке — а нам все равно…

Глеб откинулся на спинку диванчика — теперь он снова превратился в нахала. И с таким Глебом мне было гораздо легче общаться. Что ж, шкура бедной овечки — это ж как пальто, белое, не по росту, от которого все тело чешется, так желает избавиться.

— Тебе не все равно. Было б все равно, ты бы не пришла. И… Было б не все равно, — проговорил он шепотом, вдруг снова привалившись к столику локтями, — ты бы меня послала. Прямо вот перед подружками и послала, еще бы по мордам букетом надавала, а потом бы с женским злорадством все косточки за чаем с сушками перемыла. Или с чем вы там чай пьете? С сухариками?

Сказать правду? Выплюнуть в лицо. Иногда, представь себе, даже с «Суворовским печеньем» из кондитерской «Север», в день, когда на карту приходит зарплата. Да, почти, как в рекламе — ты можешь себе это позволить раз в месяц, хоть ты этого достойна каждый день! С другой стороны — столько масла, сахара и шоколада вредит фигуре. Вот какую сейчас взять в этой партии? Коником ходи, коником — как учила Маша своего Медведя. А это значит выйти из-за стола и прямо пойти на выгод. Такая вот буковка Г — первая в его имени и в сущности.

Но я сидела, не уходила — мне все равно? На него — да. На себя — нет. Как в песне — со мною вот что происходит… А что со мной происходит? Что?

— Сим, не обижайся…

Он вдруг поставил на стол стакан и поднялся. Уйдет? Неужели… Ушел. Только не восвояси, а ко мне — на диванчик. А сиденье рассчитано на одного человека… Ну, или на двух, но очень близких… Он слишком близко, ближе, чем в театре на соседнем кресле… Ближе мы были только в кресле Шерлока Холмса… Но он же не сядет ко мне на колени… И не затащит меня на свои. И ограничится лишь их соприкосновением… Опять же, как в театре…

Это все было, было, и я уже чувствовала эту дрожь во всем теле — ничего нового. Только теперь ещё и пальцы сводит от напряжения. Если уроню сейчас стакан, то в вине мы будем оба, хотя вина здесь только одного его… Если его пальцы сожмутся на моем запястье, то мои разожмутся на горячем стекле… Или глинтвейн уже остыл, или у меня кровь закипела, но вместо алкоголя из нее выпарился основной инстинкт самосохранения, не позволяющий вляпываться в говно с открытыми глазами. Или мои уже закрыты, потому что его слишком близко…

— Можно я…

Это вопрос или…

— Тоже поэтом сегодня побуду?

А в морду не хочешь? Или в харю… Или что там у тебя вместо лица…

— Ворчишь опять насупленно: не то, не то, не то… Забыла, видно, глупая, что мы пришли в кино… Не в рифму, да? Зато в тему…

И он заправил мне за ухо волосы. Как не обжегся о мое горящее ухо — не знаю, но точно обжег меня, и я рванулась назад. К стене — да, он снова припер меня к стенке.

— Ты действительно хочешь уйти? — спросил шёпотом.

Он руку не убрал. Продолжал держать меня за волосы — только теперь не у корней, а за концы, и все равно душа хрипела, точно сдерживаемый под уздцы конь. Кобыла. Лошадь. Загнанная в мыле. Ломовая на работе и вот теперь ещё и пришпоренная смелым ездоком вечерами. Смелым с безголосыми девушками. Но у меня же есть голос. За него меня и пригласили. Сюда. Из-за него я и мучаюсь.

— Или наоборот прийти? Ты ищешь причину отказать или причину согласиться? Послушай, я немного играю на гитаре…

И много — на нервах. Моих!

— Хочешь, я тебе подыграю, а ты стих свой для тиктока запишешь? Хочешь?

— Меня нет в тиктоке. Я только ВКонтакте стихи публикую.

— Там тоже видео есть. Прогуляй завтра работу. Вот и отчитываться за меня не придётся. Я тоже прогуляю ради тебя. Попьём чай, запишем ролик, а там… Решим по ходу… Ну? Походу я тебя уломал?

Я молчала — скорее от шока, что он в каждую дырку без мыла влезет. Я не обдумывала предложение. Оно оставалось сомнительным. Оно оставалось все тем же. Второй раз просто так он меня из своей квартиры не выпустит. А хочу ли я не просто так свалить от него? Без прощального поцелуя. В первый раз смелости не хватило. Хватит ли во второй?

Завтра наступит завтра.

Мне бы успеть во вчера.

Почему дурацкие рифмы лезут в голову тогда, когда хочется пригласить в нее разумные мысли?

— Сима, я не давлю…

Только буравишь взглядом и теребишь волосы… И ещё коленку коленом поддаешь, распугивая стадо несчастных блеющих мурашек. Приходите, тараканы, я вас чаем угощу… Никто не узнает, а когда никто не знает, ничего как бы и не было…

— Я не пойду на работу. Буду тебя ждать. К десяти? Или вы позже начинаете? Мне без разницы. А тебе?

Кажется, уже без…

— Отгадаешь, о ком мой стих-загадка? Отгадаешь?

Глеб снова откинулся на спинку диванчика, только на этот раз моего.

— То есть все же вы, девушка, специализируетесь на ЕГЭ? Валяй… Я же не совсем неуч…

— Только честно… — Глеб смотрел мне прямо в глаза.

И вот честно мне сразу стало как-то совсем не по себе, то есть отлично себя чувствовали только мурашки, потому что табун выпустили на волю и они вволю теперь носились по всему моему телу. — Ты меня полным неучем считаешь? Или есть какой-то шанс, что меня не за обворожительную улыбку на работе держат?

— А она у тебя обворожительная? — с трудом выдохнула я, понимая, что с ним рядом легче сдохнуть, что вздохнуть полной грудью.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Это было к слову сказано, хоть и не в рифму… Сима, почему ты меня отшиваешь?

— Ты знаешь ответ, — по-прежнему невнятно выдала я.

— То есть тебе не нравится страничка о семейном положении в моем паспорте, а сам я тебе нравлюсь?

Снова вопрос — или брошенная в воздух фраза: в искрящийся от напряжения.

— Глеб, слушай, тебе не надоело задавать мне один и тот же вопрос, но разными словами?

Я сумела вложить в голос вызов, про выражение своих глаз в тот момент я не могла ничего знать.

— Так у моей поэтессы проблемы с математикой. Наверное, только ударные слоги можешь высчитывать, или что вы там считаете в своих стихах? Правило из первого класса ты напрочь забыла: от перестановки слагаемых сумма не меняется. А от тебя я получаю каждый раз другой ответ. Вот и решил посчитать, каких же ответов все же больше: да или нет. Или у нас слишком сложный язык, в котором «да нет» дает вариант «может быть»? Так может у нас быть полноценное свидание или не может быть никогда?

Я сжала губы, чтобы не выплюнуть ему в лицо какую-нибудь гадость. Любую из списка, который сгенерировал мой мозг за минуту его монолога. И все же я промолчала, потому что забрызгивать постороннего человека ядовитой слюной — верх невоспитанности.

— Вот прямо сейчас, — не выдержал он моего вежливого молчания.

— Прямо сейчас мне нужно домой, — процедила я наконец сквозь зубы.

— Сейчас тебе никуда не надо.

Его правая рука легла на спинку нашего общего диванчика, а левая уперлась в стол — передо мной выросла стена по имени Глеб Виноградов. Такую стену ничем не прошибешь, даже используя в качестве тарана голову. Голова в отношениях с ним скорее мешает, чем помогает.

— Прямо сейчас мы с тобой ужинаем. Ужинаем, а ты делаешь все, чтобы у меня окончательно пропал аппетит. Знаешь, что такое настоящее свидание?

Я надеялась, что мой взгляд достаточно красноречиво ответил на данный вопрос.

— Настоящее свидание — это, раз, когда двое приходят на него по доброй воле, а не по жесту доброй воли. Улавливаешь разницу? И два — эти двое получают удовольствие от общества друг друга. Иначе, скажи, зачем эта хрень нужна? Я имею в виду совместные ужины, прогулки и прочее времяпрепровождение?

— Я тоже не понимаю, — нервно дернула я плечами. — Нужно было сразу переходить к главной части настоящего свидания.

— К сексу, что ли? — чуть ли не хихикнул он. — Поверь, ты меня вряд ли чем-то удивишь. Неужели не понимаешь этого? Но меня очень удивляет, что ничего другого за моим желанием быть с тобой, ты не видишь?

— А оно есть? То, что я должна увидеть?

Уже ничего, кроме его лица, я не видела, так близко от меня он сидел. А как разгадка моей загадки когда-то сказал — большое видится на расстоянье. Отодвигаться дальше некуда — если только еще на один миллиметр. В моем случае тоже спасительный.

— Прости, Сима, но секс — последнее, что мне от тебя нужно. Но как понимаю — это единственное, что тебя держит рядом со мной.

Он выдержал паузу, но заполнить мне ее было нечем — все мои физические и психологические силы ушли на то, чтобы удержать челюсть на месте.

— Сима, — кулак со стола исчез, и теперь в пальцах Глеба оказалась моя рука. Влажная, не влажная, я уже не могла понять. — Увидь во мне человека, которому реально не хватает простого человеческого общения. Это кошки живут сами по себе, а собаки — компанейские товарищи. Я устал быть один. Не представляешь, как… Я только решаю проблемы других — на работе, дома — и никто не видит, что я тоже болен, болен страшной болезнью, и у этой болезни очень простое название — одиночество. Духовное одиночество. От него страдает все человечество, но не все умирают… От него. А я на грани. И я не могу просто взять и все бросить, на мне больной человек. И ты, как никто другая, должна меня понимать. Эти постоянные звонки для папы, они ведь не для тебя, а для него — потому что ты будешь корить себя, если с ним что-то случится в твое отсутствие.

Его пальцы прошли сквозь мои и сжали мне руку с такой силой, точно руки вообще не было — как не хрустнули мои косточки, не понимаю…

— У нас с Галкой ничего общего… У нас общее теперь ее болезнь. Раньше была игра, и мне, идиоту, казалось, что этого достаточно для общения. Я ошибся, очень… Она не мой уровень, и никогда им бы не стала, даже не заболей. А теперь в моей жизни игр нет. У нее есть. Только они и есть… Я бы мог играть ей на гитаре, но ведь она этого не оценит. Галка хороший человек, но не мой… И никогда им не была. Это был детский шаг с моей стороны, абсолютно… Но ответственность за него наступила взрослая, понимаешь?

Ничего я не понимала…

— А что у нас общего? — проговорила, едва дыша от его крепкого рукопожатия.

— Ничего, — ответил он просто. — Пока ничего. Но ведь что-то может появиться. Совместный ролик, например? Почему нет? Почему ты противишься? Что, после штампа мужья не бросают жен? Не ведут себя, как отстойные дебилы? Не ведут? Да, может, я намного лучше их всех? Если вдруг у нас что-то получится, ты можешь врать кому угодно, что ты замужем. Никто не сможет тебя опровергнуть. А анкеты, где нужно указывать семейное положение, никто не читает. Из знакомых. Сима, ну в чем я не прав? Не молчи — поговори со мной, как с человеком. Я тут душу тебе вывернул, а ты об нее ноги вытираешь, точно о половую тряпку.

— Почему я? — повторяла я, как на автомате.

— Да потому что только ты в состоянии меня понять. Я в тебе ошибся, да?

— А ты не думал, что я тоже не твоего круга…

Глеб усмехнулся и немного отодвинулся к краю диванчика.

— Ты сейчас про деньги или про духовную составляющую наших бренных тел говоришь? Если первое, то я не из тех мужиков, которые требуют, чтобы баба приносила деньги в дом. Я считаю, что если ты не в состоянии обеспечить все потребности своей женщины, то ты плохо стараешься… Так что тут, извини меня, я знак равно не провожу, и я давно вышел из возраста, когда на девочек берут у родителей, и родители следят, с кем их дитечки общатся. И, знаешь, мне кажется, что от своей работы ты удовольствие не получаешь, потому что от нее реально нельзя этого удовольствия получать. Я считаю, что могу купить тебе свободу. Если я буду переводить тебе на карту твою зарплату из кол-центра, ты можешь потратить свое бывшее рабочее время для создания культурной сферы моей жизни? Можешь?

Я не могла говорить.

— Если тебе нужна официальная занятость, то я могу обеспечить официальные бумажки, а ты за это обеспечь мне духовный досуг. Кино, театр, музыка, стихи… Ну и пожрать иногда можно… — это он поймал взглядом приближающуюся к нашему столику официантку и замолчал.

А она с улыбкой поставила обе тарелки на одну сторону стола. Локтями толкаться предлагает, да? Или есть на брудершафт, просунув руку под локоть соседа. Ну а как его еще назвать, если не соседом? Так вот, сосед есть со мной из одной тарелки отказался. Встал со своей тарелкой и перешел на свободный диванчик, но я все равно осталась под прицелом карих глаз, так что свобода мне только снится, а брежу я наяву.

— У тебя остались еще козыри на руках? Или я все побил? — спросил Глеб с пустой пока вилкой в руках. — Ты можешь сначала поесть, потом ответить.

— Ты думаешь, с тобой приятно общаться? — схватила я вилку так, будто собиралась всадить ему в грудь.

Стол между нами не помеха. Нам мешает совершенно другое, мы разного поля ягоды. Он еще и ядовитая. Хотя на вид и очень аппетитная.

— Не спорю. Неприятно. А ты думаешь, мне приятно каждую минуту оправдываться за то, что ты там себе надумала и что ко мне не имеет никакого отношения? Такое отношение приятно? Или это хорошее начало отношений? Такое вот слово выискалось многозначное, как и твой взгляд. Если ты не хочешь меня, так и скажи. Если у тебя есть какое-то условие, то тоже скажи. Молча можно только есть. Это даже правильно есть молча, иначе можно подавиться. А вот в отношениях молчать не то, что неправильно, а даже опасно. Как на стаканах пишут — осторожно, горячо. Так и у тебя, барышня, на лбу написано — воспаленный мозг. Не влезай ко мне в голову, убьет… Ну чего там происходит? С тобой? Ты не можешь обвинить меня в том, что я не был с тобой изначально честен. Правда, ничего, кроме правды, как в суде… Ну, каков твой вердикт?

Я молчала.

— Я тебе уже столько вариантов предложил, а ты мне — шиш с маслом. С прогорклым.

— Хочешь ролик записать — я согласна. У меня даже стих есть. Подражание Цветаевой. Мне нравится, что вы в сети со мной, мне нравится, что я в контакте с вами… Что никогда реальный мир чумной не впутаем в общенье наше сами. Мне нравится, что можно быть смешной — распущенной — и не играть словами, и не краснеть за юмор несмешной, поставя смайлик с хмурыми бровями. Мне нравится, что можно вам и мне, запостить авой фоточку чужую.

Забить на правду в строчке «обо мне»… И так далее. Ну и в конце про спасибо… За наши невстречания в кафе, за лайки под чудесными котами, за то, что вы женаты не на мне, за то, что замужем, увы, я не за вами…

— А веселее ничего нет? Или телефонные барышни пишут только грустные стихи? Такие же бесцветные, как и их жизнь?

Я опустила вилку и поставила локти — на стол.

— Что же тогда тебе во мне нравится?

Когда он злит меня, намного легче отвечать, чем когда давит на жалость.

— Твоя жертвенность. Я ведь тоже прошу от тебя своеобразную жертву. Верно? Пожертвовать белым платьем и фотографиями на фоне Медного Всадника для многих жертва не подъемная…

— Я не стремлюсь замуж! — огрызнулась я.

— Тогда тебе не нравлюсь я, да?

— Глеб, я тебя не знаю! — не выдержала я голос на приличном для ресторана уровне.

Благо у других тоже были причины говорить на повышенных тонах — правда, они кричали больше от радости. А я от чего? Обиды?

— Я и предлагаю узнать друг друга, а ты упрямо сопротивляешься и тратишь на меня свое драгоценное время. Представляешь, сколько бы строчек ты смогла срифмовать за это время. И эти розы… Они могли принести кому-то радость, а получается — они погибли зря…

И Глеб закачал головой — очень и очень скорбно, кивая на ведро, в которое заботливая официантка поставила букет.

— Ты знал, что я не смогу взять их домой, — отчеканила я, борясь с желанием постучать по тарелке вилкой, призывая и его, и собственных тараканов к тишине.

— Они не домой к тебе хотели, а в руки. Ты могла бы им порадоваться час — и тогда бы они погибли не зря. А ты поступила с ними очень жестоко, бедные розы…

— Слушай, Глеб! Ты еще и розы сюда приплел!

— Розы я сюда притащил, — смотрел он уже мне в глаза. — И тебя. И их, и тебя насильно, наивно полагая, что вы друг другу понравитесь. Что делать с розами — оставить для официантки?

— Возьми домой, — буркнула я. — Они пахнут! Будешь использовать их в качестве освежителя воздуха.

— Поставить букет в туалет еще хуже, чем оставить в ресторане…

У меня внутри уже все кипело.

— Не передергивай мои слова! Поставь их в вазу в гостиной. У вас там столько ваз!

— И все декоративные… Сима, это твои цветы. Возьми букет домой.

— Нет! — плюнула я чуть-чуть мимо тарелки. Своей.

— Жаль…

— Глеб, я придумаю песню про розы!

— Их не миллион и они не красные, не розовые и не белые… — он уже ржал в голос. — Сима, мы что-нибудь придумаем, обязательно. И нам будет вместе хорошо. Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав. А ты злишься, злишься…

Уже нет — я не сдержала… Улыбку. Как секунду до этого злость.

— На грустных стихах больше лайков.

— Как думаешь, почему?

— Потому что грустных людей в мире гораздо больше, чем веселых.

— Или сострадать легче, чем радоваться за кого-то? А, Сима? Хватит, — он протянул руку и поймал меня за пальцы, которые сжимали вилку с такой силой, точно мечтали расплющить. — Хватит себя жалеть. Попытайся стать счастливой. Ты же не могла родиться с такими грустными глазами. Не могла. Это жизнь тебя такой сделала, а я сделаю другой. Только стань моей…

— Любовницей? — перебила я уже без видимой злости.

Глеб подмигнул мне, как, кажется, тогда, при первой встрече на пороге театра.

— Девушкой. Это понятие включает в себя любовницу, но не только ее. Ну?

— Я завтра в десять у тебя. Поставь цветы на обеденный стол. И больше ни слова ни про завтра, ни про цветы, ни про мои глаза… Еда стынет, а ты не любишь есть холодное и разогретое в микроволновке.

— Ну, знать, что твой партнер не любит есть — это уже огромный шаг в отношениях. Ешь, и я буду молчать. Если только спрошу, тебе понравилась еда или этот ресторан мы вычеркиваем из будущего списка любимых? Но поговорим об этом через десять минут.

— Вызови такси. Через полчаса. Пожалуйста.