15. Точка возврата

Дать оценку ресторану не получилось — ком против воли стоял в горле весь ужин. Жуя, я больше старалась не подавиться и не икнуть, чем оценить кулинарные способности шеф-повара. А кому это надо? Тому, кто платит. Пусть сам и решает, голосовать за ресторан ногами или нет. Сейчас в любом случае время уходить. Время позднее, время возвращаться в действительность. А Глебу действительно на какое-то короткое время удалось вырвать меня из неё. Пусть на облачке не удержалась, но все же там была. С его помощью.

— Сима, ты так и не ответила… — Глеб смотрел на экран телефона, изучая движение вызванного такси. — Сколько я тебе должен за завтрашний день?

Неужели не понимает, почему я не отвечаю…

— Сима, я знаю все твои возражения, можешь не озвучивать, я их все равно не принимаю, — он поднял глаза. Даже после глинтвейна они не заблестели. — Сима, я хочу, чтобы со мной твоя жизнь поменялась к лучшему, а не наоборот. Я живу в реальном мире, я знаю цены на лекарства.

— Папа покупает лекарства с пенсии, — отчеканила я правду.

— Сима… Я ведь перечислю больше, и мы с тобой поругаемся. Для меня это тоже неприемлемо. Скажи правду. Иногда лучше правды ничего нет. Это наш с тобой случай.

— Меньше, чем ты оставил сейчас в ресторане.

— Сима, сколько? У тебя фиксированный оклад? Нет же, зависит от количества часов?

— Смен… Глеб, пожалуйста. Не надо. Сегодня деньги со мной не дружат… Я не хочу про них даже говорить.

— Что случилось?

Отвертеться не получилось, все выудил.

— Глеб, все хорошо. У меня есть деньги покрыть свою рассеянность.

— Почему ты не сказала сразу?

Я не отвернулась — с его взглядом нужно смириться, как и со взглядами на жизнь, если хочу с ним общаться. А хочу ли?

— Глеб, потому что ты мне никто. Мне проще у подруг в долг взять.

— Я тебе в долг не предлагаю.

Вот с его голосом сложнее — от него мурашки по коже.

— Предлагаешь отработать? — вскинула я голову.

Вот же попытались уйти от денежных тем.

— Опять начала? Мы только с тобой к консенсусу пришли. Разве нет? Или считаешь, что на уступки пошла исключительно ты?

— Я никуда не пошла, — выплюнула я сквозь стиснутые губы. — И вообще не приду, будешь так себя вести…

— А как я себя веду? — Глеб оперся на стол обеими руками и поднялся. — Пытаюсь помочь. Решить мелкую проблему, чтобы она дамокловым мечом не висела над нашими отношениями. Я хочу, чтобы завтра ты ни о чем плохом не думала. И прекрасно отдаю себе отчёт в том, что спокойствие — самая дорогая штука в мире.

— Глеб, — я тоже поднялась. — Я же не спрашиваю, сколько ты зарабатываешь.

— Это не важно. Важно, сколько я могу позволить себе потратить. Сима, я не кидаюсь деньгами, не пытаюсь тебя купить. Всего лишь исправляю недоразумение. В следующий раз не будешь так безалаберно к банковским картам относиться. Сима, хватит… — он улыбнулся, но улыбка не вышла у него заразительной, зато я первая вышла из-за стола, но он меня поймал. — Если ты из тех, кто что слышу, то и пишу, то я очень надеюсь в ближайшие месяцы услышать от тебя весёлые стихи. Если это, конечно, возможно.

— На них лайков меньше, — проговорила я наигранно весело. — Если, конечно, они не про котиков или мужиков… Глеб, ты лезешь в то, в чем не разбираешься.

— Тебе нужны виртуальные лайки или нормальная жизнь в реале?

— Нормальная — это с тобой? — почти не острила я.

Пусть объяснит! Ведь именно на почве понимания нормальности мы с ним и расходимся. Но где-то наши мысли все же сходятся. Понять бы, в какой именно точке. Точке ли невозврата? К прежней жизни. Скучной, но все же размеренной без каких-либо катастрофических проблем. Кроме одиночества меня же ничего не мучило, чтобы за веревку с мылом хвататься. А тут ухватиться бы за галстук и тянуть, тянуть к себе… Нет, не для поцелуя, а чтобы задушить в Виноградове все прекрасные порывы, если они у него имеются. Галстука-то нет…

Все мечты, мечты, мечты…

— Нормальная? — снова принялся усмехаться Глеб. — Нормальная жизнь — это когда девушка не ищет в каждом слове человека, которому она нравится, намёк на свою несостоятельность как возможного партнера. Ты невозможная, Сима, понимаешь?

Меня покоробил его тон, да и вообще выбранная манера изъясняться. В ней насмешки было даже больше, чем в улыбке.

— Ты зачем хочешь меня обидеть?

— Обижаешь себя ты. Обижаешь нас обоих. Я пытаюсь и не могу понять причину этому. И я в этом не одинок. Уверен, что и ты не понимаешь, почему егозить на ровном месте.

Глеб сильнее сжал мне пальцы, но в этот раз я не почувствовала боли, только тепло. Обжигающее, мучительное… И я вымученно улыбнулась. Не совсем ему, а новой реальности, в которую сама себя и засунула. Случайно одним случайным звонком на случайный номер.

— Ничего не говори! — он поднял наши сцепленные руки мне к губам, бледным, без помады. — Так даже лучше…

Про что он? Про отсутствие помады?

— Когда ты молчишь, мне кажется, что ты думаешь обо мне что-то хорошее, потому что плохое ты все говоришь. В лицо. Очень мерзким голоском.

Его пальцы двинулись к запястью и поймали в плен мой пульс.

— Мне не хочется возвращаться в пустую квартиру. Мне не хочется быть одному. Но я не уверен, что мне хочется быть с тобой… Такой… Какая ты сейчас… — говорил он с длинными паузами, оставляя мне время на подумать. — Ужин ничего не поменял, хотя в какой-то момент мне показалось…

Глеб отпустил мою руку без предупреждения, и рука плетью упала вдоль моего застывшего в оцепенении тела.

— Я точно знаю только одно, — продолжал Глеб медленно. — Сейчас мне нужно тебя отпустить. Ты должна уйти. Ты должна побыть эту ночь без меня. И тогда есть шанс, что ты захочешь увидеть меня утром. Захочешь увидеть, как друга. Теперь спроси, что для меня друг? — рассмеялся он тихо, почти шёпотом.

Мы ведь стояли у всех на виду.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— А я тут стишок придумала. Про нас… Подавали любовь на блюде. Так не взяли. Ну что за люди! Цвет каемки не голубой. Привереды, ты боже ж мой!

Глеб улыбнулся. Горько, зато не гадко.

— Вот видишь… Умеешь смеяться над собой. Значит, не все потеряно… Бери цветы.

Он махнул рукой, которой только что удерживал меня подле себя, в сторону серого ведра.

— Я не могу взять их домой. Прости, Глеб. Не могу… Если бы это были гвоздики… Ну или хотя бы одна калла. А тут… Папа, конечно, покупает цветы только на могилу маме, но он знает сегодняшние цены. Не хочу лишних вопросов. Их и так было последние дни слишком много.

Глеб сам нагнулся к ведру, но протянул розы мне.

— Донеси до такси. А то я с девушкой и с цветами буду выглядеть идиотом. Домой-то я пойду с букетом, но без тебя.

— Значит, — улыбнулась я. — Тебе тоже не все равно, что подумают люди?

Он улыбнулся в ответ.

— Мне все равно. Я хочу, чтобы эти цветы ещё немного в твоих руках побыли. Напитались твоей энергетикой. Тогда у меня дома этой ночью будет частичка тебя.

Я протянула руку и снова приняла от него букет. Уже с радостью, а не со злостью, которую испытала перед дверьми нашего офиса. Розы красивые, он красивый, жизнь красивая… Но имею ли я право ее пробовать? Вдруг понравится, и что тогда?

Глеб ничего не делает просто так — мне бы догадаться и приготовиться. Может, и не для того, чтобы дать отпор, а чтобы просто ответить на поцелуй по-человечески, а то замахала букетом, будто ловила попутку. Если только попутный ветер, как Глеб — момент, который не повторяется никогда…

Руки заняты цветами, мысли непонятно чем, лишь губы свободны… От помады. От его рук уже не освободиться. Они потребовались ему обе, чтобы сжать мне щеки. Иначе, должно быть, губы не находились. Искусанные, вместо языка, я втянула их в себя и теперь под напором Глеба отпускала наружу. Медленно. Как и себя из цветочных оков. Руки поникли сами собой — букет не веник, им не хлещут по спине. Да мы и не в бане, хотя и стало жарко на таком ветродуе. Жарко и жалко прерывать поцелуй, такой неожиданный и при этом долгожданный. Четыре года его ждала или всего лишь четыре вечера?

Всю жизнь. А что в этом поцелуе было особенного? То, что я забыла все предыдущие. На губах вечная корка, даже с помадой. И кожа вся обновилась и не знает, что такое мужские губы. А что это? Вязкая патока — зубы сводит от сладости и желания крикнуть «Нет… Не уходи, только не уходи…» Но он ушел, пусть и остался рядом. Теперь уже не в метре и даже не в сантиметре от меня — нас разделял только питерский ветер, который даже в миллиметровую щель пролезет…

— Это не должно было быть вот так… — проговорил Глеб, продолжая удерживать мою голову.

Я не смотрела ему в глаза — только на губы. Каблуки не спасали: я чувствовала себя подле него до противного маленькой. Неумехой… Он прав — ну что я могу ему дать, как женщина… А он мне, если он тронул всего лишь губы, а вспыхнула я вся, как промасленный факел. Закоптила даже — на глазах проступили слезы и лишь чудом застряли в ресницах.

— Только подумал дождаться красивого момента. Попрошу разрешения поцеловать и так и не поцелую… Подождать до завтра… А если она не придет? Тогда я не узнаю на вкус губы, с которых слетают либо рифмы, либо обидные слова — или одновременно, стихами… Не передумаешь приходить? А?

Взгляд на мгновение задержался на кончике его носа — он дрожал, или я видела его сквозь непрошенные слезы. И снова глаза — два омута. В который нырнуть первым? В оба сразу, так надежнее… Чтобы никто концов не нашел… И слов, чтобы ответить на заданный вопрос. Но был ли он задан, а если и был, то был ли это вопрос… Он знает ответ, почувствовал его, снял пусть не с языка, но с губ…

— Ужасная погода, правда? — повернулся не в ту сторону мой дурной язык.

— Правда… Унылая пора, очей очарованье…

Твоих, темных и опасных в любое время года, в любое время суток — в безвременье, отсчет которому ведется лишь в ударах сердца. Пошла третья минута. Если не выдохну, не задышу уже никогда.

— Сима…

Он ничего не сказал и не дал мне сказать. И получил веником, разноцветным, по спине, сгорбленной. Мне нужны шпильки повыше или что такое… Я соскользнула ногами с поребрика и не заметила… Ничего не заметила: ни машин, ни людей, ни тени от фонаря…

Глеб уже не забирал губы, а брал то, что ему давали. Только осторожно, боясь обжечься… Сейчас мне не нужны перчатки — только бы на его плаще не остались выжженными отпечатки моих ладоней. Чертов букет… Нужно было оставить его официантке. Тогда бы получилось прижать его к себе сильнее и не отпускать… Пусть чужое, но сейчас мое.

Не стыдно, Сима? Нет, не стыдно. Напротив… Впервые хорошо… И беззаботно. Когда ничего не ждешь, радуешься каждому мгновению… Это мои слова? Нет, губ нет, языка тоже нет… Значит, мысли? Их уж точно нет… Кто тогда это сказал? Вселенная нашептала? Внутренний женский голос проснулся? Или мужской? Глеб что-то сказал? Если только в губы, не прерывая поцелуя…

— Пять минут они обязаны ждать… Я ждал эти пять минут слишком долго…

Он про такси?

— Это некрасиво, — прошептала, не отводя взгляда от его красивых глаз.

— Что? Поцелуй?

— Когда на нас смотрят…

— Зачем тебе букет? Прикройся им, как веером. Зачем у дам раньше был веер?

— Глеб, меня папа ждет, — говорила и сама же не отталкивала.

Даже, кажется, сильнее к себе прижимала. Веер? Букет? Он слишком маленький, а мы слишком большие безобразники. Большой шаг сделали… Сделал. Я просто стояла на месте. На дороге. Я уже почти ушла. Почти…

— Сказать бы, к черту папу… Но ведь так нельзя говорить, и я молчу…

Губы Глеба снова нашли мои. Или никогда не теряли, а общались мы мысленно, потому что уже слишком много сказали друг другу слов и все не по делу. Ну о чем говорить? Говорить тут не о чем…

— До завтра.

Он отпустил меня не сразу, еще пару секунд задержался у меня на плечах, потом на запястьях, прежде чем забрать букет и частичку меня. В аромате цветов. Они пахли теперь хвойным лесом, выдержанным виски и дорогой сигарой, хотя ни один из этих ароматов и не вязался с образом Глеба, существовал отдельно, но и был с ним одним целым. Я целой уже не была. Он разбил мою уверенность в собственной непогрешимости одним единственным поцелуем. Сразу бы так… Может быть, и у картошки с мясом сегодня был бы вкус…

— До завтра… — я скользнула рукой по цветам, прощаясь с ними тоже. До завтра. — Постараюсь не опоздать…

— Я никуда не ухожу. Но кофе сварю ровно к десяти. Опоздаешь? Вдруг ты любишь кофе холодным…

— У тебя в кофемашине разве нет функции подогрева?

— У меня и машины нет. Мама варит кофе исключительно итальянский и обязательно в итальянском кофейнике. Не знаю, как долго он держит тепло. Обычно не успеваешь дождаться, как закипит вода…

— Я не опоздаю. Может, даже приду раньше, чтобы посмотреть, как ты варишь кофе…

— Ванну из роз хочешь? Или, думаешь, не завянут в вазе?

— А ты их от всего сердца дарил?

— Я не уверен, что мне их от всего сердца продали. Не завянут?

— Нет.

— Придешь?

— Да…

— Не опоздаешь?

— Нет.

Сейчас задаст вопрос, на который я скажу «да». Какой?

Но Глеб больше ничего не сказал. Сошел ко мне на дорогу и стал чуть ниже. Не намного. Чтобы поцеловать его дома, придется вставать на цыпочки. Хотя можно не целовать. Разве можно?

— Куда сядешь? Вперед?

— Назад.

На заднем сиденье пассажира не видно и водителю труднее завести разговор, если вдруг на мою беду попался разговорчивый. Когда такой сумбур на сердце, лучше молчать. Нейтральные темы сейчас недоступны моему сознанию, а личные стали неожиданно слишком личными, не для посторонних ушей. Ни стыда, ни хвастовства содеянное не вызывает — только причиняет боль. Пусть и отчасти приятная, она червяком зашевелилась в остывшей груди. Это признак влюбленности? Взрослой, ни к чему не обязывающей, при которой горит тело, но голова остается холодной. Бывает такая влюбленность? Вот и проверим. Завтра, послезавтра, через месяц… Сейчас задача простая — дожить до утра и не струсить в важный момент.

Глеб открыл для меня зелено-белую дверцу такси, и на этом вечер закончился, а утро еще не началось, и я по многолетней привычке испугалась, что начаться оно может совсем не так, как мы сейчас планируем. Только б не расплакаться — ни на глазах у Глеба, ни уже в машине. Задача трудная: противные слезы без страха и совести лезут наружу. Что же так распирает меня изнутри? Этому чувству еще не придумано название — и я лично не буду даже пытаться пополнить словарь Ожегова еще одним словом. Пусть даже оно для меня сейчас самое главное: понять, что я чувствую к Глебу Виноградову. Но понять это невозможно, не сейчас — когда глаза на мокром месте, мозги вытекают через ноздри…

А в любой непонятной ситуации, что нужно делать? Правильно, рифмовать… Всякие житейские мудрости и дурости…

Разбилась ваза…

Это все из-за цветов, да? Не то, рифмы нет…

Любовь — зараза, это чужое… Нельзя… Не сейчас… Час… Бедная рифма и я бедная… Во всех смыслах этого слова. Почему так пусто внутри? Ни рифмы, ни прозы не выходит. Даже белые стихи не получаются. Наверное, потому что белые ночи давно прошли, а осень не располагает к веселым стихам, а сейчас ведь нужно веселиться. Если и сейчас грустить, то когда жить? Ни грозы, ни розы, завяли мимозы, пустые угрозы… Прозаичная жизни проза достаёт, как без шапки морозы… Счастье тусклое, что мимоза, для того, кто желает розы… Или жалеет, что нельзя принести букет домой. Да чтоб вас! Звездный час… Да, сейчас, до следующего светофора придумаю вторую строчку…

И? Фраз, фраз, фраз… На сей раз, без вас, проказ, гримас… Про нас… Глаз… Мразь… Вязь.

Не сейчас, а завтра, и пусть все музы помолчат… или Промолчат. Одна дополнительная буква «р», а какая разница в смыслах! Один поцелуй, а какая разница в восприятии человека… Дурочка ты, Сима, дурочка… Не надо никого воспринимать. Нужно просто принимать обстоятельства такими, какие они есть. И заодно обязательство перед собственной душой не влюбляться ни в кого и никогда… Суета все, маета… Как там Анна Сергеевна (или как там ее по имени-отчеству) про Базарова говорила, восседая в холодных простынях: любовь любовью, а спокойствие дороже… Любовь пусть будет любовью на холодных простынях, но не в холодном сердце…

Какой же за стих для него найти? Веселый… Нет у меня таких. Задорный? А это не синонимы разве?

Это я, кажется, нигде не публиковала. Это начало чего-то великого? Или рифмованный труп в черновиках гугл-почты?

Нужно положить на музыку проверенное, залайканное… Ну, что там в группе пошло на ура? В сохраненных постах должно быть.

Напророчила себе несвободного… Чуть не рассмеялась в голос. Полгода прошло… Я уже и про травлю от просроченных мужских аватарок забыла. Что там в комментах было: «Меня Всевышний упаси от словоблудья этой дуры, и ржут-пожрут себе в усы Всеярунета трубадуры…» Потом было хуже: «Мозг, может, есть да неприметный…» И чего я тогда обижалась, сейчас вот смешно читать… Неужели у меня нет ничего нормального? Придется ночью не спать и писать, так, что ли? Или ролик был предлог, и о нем можно забыть и подумать о другом… О кофе. Со сливками…