16. Он. Она. Один и четыре нолика

Господи, а когда-то писалась и проза… В период первой влюбленности, теперь как-то даже мысленно не хочется называть то, что было с Пашей, любовью. Любовь не проходит бесследно, она оставляет сладкие воспоминания, а тут только обида и разочарование. Вероятно, моя первая любовь была безответной, взаимным был только первый секс, почему? А потому что мальчикам любви в нежном возрасте не хочется. Им подавай постель и не всегда даже разнообразную, потому что скудоумие у мальчиков цветёт буйным цветом долгое время… А что им нужно в тридцать? Не знаю, и хочу ли знать, непонятно… Лучше обманусь по собственной воле, представлю себе то, чего нет, но чего бы очень хотелось. Обмануться ведь с Пашей не получилось.

Я удалила его из Вконтакта, попыталась стереть из памяти. Теперь стоило пройтись по бесчисленным черновикам в Гугл-почте. Проза… Она пуста и никому не нужна. Это «она», это не я. И это он спросил на нашем не первом свидании про кофе с перцем. Паша на первых порах был очень скромным. Говорят, парню ещё страшнее подойти к девушке, чем этой самой девушке ждать от него проявления знаков внимания. Отказ причиняет боль всем без различия пола и возраста. С возрастом, кстати, не все становятся циничными. Кто-то, наоборот, становится более ранимым.

— Хочешь кофе? — это спросил он давным-давно.

И это набрала я на виртуальной клавиатуре почти сразу. Может, даже в ту же ночь, не в силах уснуть из-за неловкости, которую испытала, играя роль скучающей разочарованной в жизни недотроги. Играла… А кто, скажите, в восемнадцать не играет. Девушка больше парня боится получить от ворот поворот, когда тот получит своё. Что там дальше было по тексту?

Она не успела ответить, а он уже перебил ее мысли:

— Здесь нормальный кофе варят. Мужского рода, — протараторил, как бы боясь ее отказа.

Она принужденно улыбнулась:

— Ну идем…

Он распахнул перед ней дверь, и она быстро опустилась на стул подле единственного свободного столика, который, к несчастью, соседствовал с дверью. Но что поделаешь! С действительностью часто приходится мириться.

— Ты какой будешь? — и опять не дал ей ответить: — С перцем, как вчера?

— Сегодня мне без перца. Хотелось бы с лимоном, ну и с мороженым.

Он отошел к стойке. Она принялась расстегивать пуговицы леопардового пальто, бездумно глядя в пустую пластиковую поверхность стола.

— Такого нет, — проговорил он от стойки. Благодаря крошечному помещению, ему даже не пришлось повышать голос. — Есть с лимоном, но тогда без мороженого, зато со сливками. Это типа средиземноморский.

— Давай его.

Ей уже стало безразлично. Она скинула пальто и сложила его на соседнем стуле.

Он поставил перед ней фирменную чашку кофейни.

— Не хочешь пирожное?

— Не хочу…

Он принес чашку для себя и бисквит. Тоже для себя. А ей хотелось, чтобы было для неё, но не по просьбе, а чтобы догадался. Женский отказ не всегда отказ. Чаще всего это игра. Умышленная и умалишенная.

— Может быть, хочешь?

И придвинул своё блюдечко ближе к ее половине стола.

— Я ведь ответила.

И блюдечко ее рукой подвинулось обратно.

Он скинул куртку и кинул на ее манто и водрузил на эту импровизированную пирамиду свою сумку, не думая, во что превращает наряд своей девушки. Она поправила свою сумочку, висевшую на спинке стула, но ничего не сказала, а осуждающий взгляд он не поймал.

— Неплохо сходили, — начал он, открывая пачку сигарет.

— Ну да…

— Спасибо, что пригласила. Может быть, еще кофе?

— Нет, — она улыбнулась и отложила ложечку на краешек блюдечка. — Я не пью кофе.

— Ах, да… Забыл.

Звонок. Она не стала интересоваться, кто звонит. Зачем?.. Это усложнит их такие простые отношения. Хотя бы с ее стороны. Но что за укол ревности? Этот вечный синдром «собаки на сене»… Он виновато улыбнулся и быстро сунул мобильник в карман. Она улыбалась, закручивая под столом длинные кисти шарфа на такие же длинные пальцы. Затем подтянула руку с шарфом к подбородку. Она всегда так делала, чувствуя нервные разряды в висках. Она улыбалась. Единственное средство как-то сгладить неловкость.

Чушь, какая чушь… Только не веду ли я себя вот так же с Глебом? В восемнадцать это простительно, а в двадцать пять уже клиника…

Я дошла от такси до дома очень быстро, так быстро, что даже ногу подвернула. По лестнице поднималась через боль. И в квартиру вошла с перекошенным лицом. Папа услышал, как я открывала внизу дверь в подъезд и уже ждал меня в прихожей. Отчитать за очередной прогулянный где-то вечер? По лицу видно, что да.

— Что-то случилось?

— Да! Я подвернула ногу. Пришлось взять такси.

— И кто за него платил?

Он привалился к стене и сложил руки на груди. Выходит, допрос будет долгим.

— Я, папа, платила.

— Не много ли такси за неделю?

— А как я могла попасть домой?

В голосе вызов. В глазах — не знаю.

— У меня есть кредитная карта. Я со всем разберусь.

Разберусь, как-нибудь… С помощью…

— Пап, мне нужно сесть.

Он загораживал своей ногой стул, а я с такой ногой не могла разуться стоя. Сидя, правда, тоже не особо могла. Нельзя в темноте ходить на шпильке по нашим рытвинам.

Папа протянул мои тапочки, но я от них отказалась. Босиком было не так больно. Я только попросила его налить в тазик холодной воды. Хоть какая-то польза от совместного проживания. Я ему стакан воды, он мне тазик воды… Я же женщина, молодая еще — у меня и запросы побольше.

— Может, это знак прекратить шляться непонятно где и непонятно с кем?

Вопрос ли? Или приказ вышестоящего начальства? Родительствующего. И воинствующего.

— Папа, если ты ее не знаешь, то я ее очень хорошо знаю. И я устала. Я же отпуск в этом году не брала.

— Зачем отпуск, когда нет дачи?

— Я бы нашла подружку с дачей. Пап, человек может устать или не может?

— В твоём возрасте я не уставал. Если ты и устала, то от своего интернета. Ты бы к матери сходила лучше. Когда в последний раз была?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Когда была? Перед летом все там выдраила, цветы посадила. Теперь собиралась перед снегом убрать осенние листья. Идти сейчас нет никакого смысла. И времени. Но как это ему сказать?

— Папа, я тебе не говорила… У меня кредитку украли два месяца назад. Я сейчас чужой кредит выплачиваю, так что не могу делать себе выходные.

Отец будто мимо ушей пропустил слово «украли». Как и другую мою ложь. Но ведь тут неправда только во временных рамках…

— В таком случае, на широкую ногу зачем живешь?

Это я-то на широкую? Ну, если бы в театры, кино и рестораны на кредитку ходила… Но ведь некоторые ходят. Один раз живем… И почему ж так плохо!

— Потому что я не могла отказаться. Мне стыдно признаться, что у меня нет денег.

— Стыдно не по средствам жить. Вот, что стыдно. Рисоваться перед другими. Не понимаешь, что ли? И матери нет, чтобы тебе объяснить…

Развернулся и ушёл к себе. Даже не спросил, легче моей ноге или нет. И нужна ли мне помощь. И какая?

— Почему не написала, что дома? — получила я сообщение от Глеба. — Злишься? Так и знал.

За что? Только за… Эсэмэску от банка я пропустила, зачитавшись своими воспоминаниями. Пятнадцать тысяч. Идиот, да?

— Зачем ты это делаешь? — написала в ответ.

— Берегу твои нервы. Это самое дорогое, что есть у человека. Не злись. И не воюй с банковской бюрократией. И не воюй со мной. Пожалуйста.

Ещё и сердечко добавил, но я в ответ все равно послала ему чертика. А он четыре цифры, двоеточие и вопросительный знак. Один и три нолика. Хорошо, в десять я у тебя. Главное, успеть за ночь прийти в себя.

Утро началось не так, как хотелось. И дело было не в просыпанных на пол панировочных сухарях, не в подгоревших куриных шницелях и даже не в подмороженной картошке, из которой пюре вышло слишком белым. И не в нервах, которые сожгла за проведённые вдали от Глеба часы, а в ноге, которая ни в какую не желала влезать в сапог. Обещали дождь, так что о туфлях можно было забыть, а сапоги со шнуровкой, как не крути, не вяжутся с платьем. Но не могу же я прийти на свидание в джинсах?!

Не могу! Колготки надеты, платье тоже отвиселось за ночь, и вообще оно мое лучшее из повседневного. Так что я чуть не расплакалась… Пусть внутренний голос и говорил, что это пустяки и ты, типа, заплатила маленькой неприятностью, чтобы не схлопотать большую. Но больную ногу забыть было довольно сложно. Добраться в центр оказалось прямо-таки проблематично.

Вызвать такси? Я же, теперь, типа богатая. Пять сотен лишними не бывают, но вот мозоли на ноге сейчас будут даже больше, чем просто лишние. Ну и мозгов у меня лишних нет, на тот случай, если папочке приспичит прочитать мне очередную воспитательную лекцию. Так что все же пришлось поковылять на своих негнущихся подальше от дома, чтобы вызвать такси к магазину. Внутрь не зашла — с пустыми руками, конечно, в гости не ходят, но и не приносят лакомства из магазина эконом-класса. Это мне завтра нужно заглянуть сюда с утра, чтобы задобрить коллегинь, если они заподозрили, что я заболела воспалением хитрости. Впрочем, нога — хороший предлог не дойти до работы. Не дойти бы до ручки со всеми этими незапланированными переживаниями. Государственный регистрационный номер Хюндая, который ко мне ехал, начинался с семёрки. Да чтоб его! Этот счастливый номер. Якобы счастливый.

Однако знакомый телефонный номер я не набрала, хотя и хотела услышать голос Глеба, чтобы убедиться, что завтра все же наступило для нас обоих в одинаковых плоскостях. Только скопировала в приложение такси адрес из сообщения Глеба, хотя могла набрать по памяти, но почему-то захотелось взглянуть на текст, будто тот был рукописным и хранил частичку души того, кто его отправил. Но зачем нам дана фантазия? Подспорьем к надменному восприятию нездоровой реальности.

И стражем моей сказочной нереальности встала консьержка, улыбчивая, но совсем не добрая бабушка-сказочница, готовая распахнуть для меня ворота в тридевятое царство. С неприятным и непонятным страхом в сердце я назвала квартиру, в которую шла.

— Да, вас ждут…

Я не хотела знать подтекст, который скрывался за ее тоном. Как бы вежливом и одновременно звонким, как пощёчина. Она же не вахтерша в гостинице, и вообще сейчас утро, а по утрам в гости ходить даже очень полезно. Выпить кофе, например. Итальянский. Сваренный вручную. А за это и баристу поцеловать не грех… Грех — это ботинки с платьем, пусть и вычищенные наспех губкой и не оттоптанные в общественном транспорте за непосещением оного. Думала, на такси доберусь быстро, а еле успела к горячему кофе.

— Ну и пунктуальность, — выдал Глеб, когда я вошла без стука в оставленную приоткрытой дверь.

Поздоровались мы ещё снизу в домофон.

— А серьезно, почему у вас звонок не работает? — спросила, вцепившись в пояс.

Боялась, что поцелует на пороге, а сейчас боялась всхлипнуть из-за отсутствия приветственного поцелуя.

— Собака дурная лает потом год после звонка. При этом на сигнал домофона не реагирует. А если вдруг обнаружит гостя дома, проходит мимо, будто не видит. У родителей все дурные, что сын, что собака.

Что невестка, подумала я, а он просто улыбнулся, и я улыбнулась. Сняла плащ, и Глеб сразу протянул руку, чтобы забрать его и показать, за какое зеркало спрятал. Потом взглянул мне на ноги, и я вспыхнула.

— Пить, что ли, будем? Ты каблуки сняла…

— Я ногу подвернула.

— Больно?

— Уже нет, — соврала я.

— А я уже подумал, вместо тапочек, предложить руки.

И он действительно протянул ко мне руки, но с тапочками: в каждой по одному. Я взяла их и положила на коврик перед креслом, в которое уселась, чтобы расшнуровать ботинки. Глеб внимательно следил за моими пальцами. Так внимательно, что у меня шевелились пальцы не только на руках. Большой палец поддел капрон, и я увидела стрелку. Зацепка шла по всей стопе.

— Ой…

Я подняла глаза, хотя можно было этого и не делать. Глеб уже присел на корточки и сунул руку мне в ботинок.

— У тебя там гвоздь. Не чувствовала, что ли?

Какое там чувствовать — я к тебе спешила!

— Я их редко надеваю…

Я протянула руку забрать ботинок, но Глеб не отдал. Пошёл вместе с ним в сторону гостевого туалета.

— Ты что собираешься делать? — подскочила я в одном ботинке.

— Ещё не знаю, — не обернулся ко мне Глеб. — Вытащу или забью. Чем сложнее задача, тем интереснее искать решение. Снимай колготки. Их я зашивать не буду. Кидай в мусорку на кухне.

Я не стала спрашивать, а что потом мне делать — осенью с голыми ногами домой идти? Потом спрошу, он занят… Быстро избавилась от второго ботинка, с тапками под мышкой проскакала в гостиную и забыла про колготки. На столе стояли три хрустальные вазы. В одной был вчерашний букет, а в двух других сегодняшние? Гвоздики и каллы. Вернее, калла одна, как я и просила.

— Может, закажем новые ботинки? Привезут до вечера.

Явился он ко мне без ботинка, а я все ещё была в колготках. Драных.

— Что с гвоздем?

— С ним все в порядке. Вошёл в подошву, как родной. Но он же настырный, вылезет…

— Я завтра каблуки надену… — выпалила я, когда Глеб вытащил из кармана телефон. — Не надо ничего заказывать!

— Тихо! — скомандовал Глеб, и я закрыла рот, а он заговорил: — С собакой уже погуляла? Нет, денег мне не надо. Мне колготки нужны. Новые. Где поискать? Мам, ну ясное дело, что не для меня! Любые. Ага, понял… Спасибо.

Глеб бросил телефон к вазам и уставился на мои ноги.

— Колготки можно выкинуть, — произнёс он по слогам.30f6fc

— Ты зачем позвонил матери? — выдала я с вызовом, наступив ногой со стрелкой не на горло своей песне, а на ногу в целой колготке.

— А ты зачем порвала колготки? — возразил Глеб таким же тоном. — Я не собираюсь тебя ни от кого прятать. Мне не стыдно, — проговорил с многосекундными и многозначительными паузами.

— Даже перед женой? — вырвалось у меня раньше мысли, что я пришла сюда как раз за тем, за что перед законной хозяйкой этого мужчины мне обязано быть стыдно.

— Тебе нравятся цветы?

Глеб махнул рукой в сторону стола и заодно — на мой выпад. Ну отпад, да и только!

— Я заберу домой гвоздики.

Хотелось, конечно, каллу, но против воли в голове появилась разумная мысль показать отцу, что он меня якобы пристыдил. Вот я и купила маме цветы, пусть отнесет на кладбище! От меня… Гвоздика кустовая, но даже если заметит количество стебельков и спросит, почему нечетное число, скажу, что продавался только готовый букет. Оставлю себе одну веточку. Лучше, чем ничего и хуже, конечно, чем калла, но спокойствие отца важнее личных хотелок. Хотя, о чем я печалюсь? Ведь, кажется, на целый рабочий день прописалась в месте, где исполняются мечты… Пусть и не самые заветные, но точно самые сокровенные…

— А каллу заберёшь завтра?

Глеб облокотился о стул и скрестил ноги скорее для равновесия, чем передразнивая меня. А мне бы скрестить сейчас пальцы, чтобы все было пучком: и сегодня, и завтра и, тем более, через два месяца, когда законная половинка будет рядом с ним каждую ночь, а вот незаконная только днём и то не каждым. Да и непонятно где… Пока его мама делает маникюр, что ли?

— Мне нужно завтра на работу…

Смотрим друг другу в глаза и не молчим, хотя думаем явно о другом, но язык — враг наш, и не даёт об этом забыть ни на секунду. А секунды, как и минуты, как и часы, как и выходные дни у нас обоих драгоценные.

— Я принесу твою лилию к работе и провожу тебя до метро.

— С глинтвейном?

— Можно взять на вынос?

— Если только мозга. Мне папа обязательно вынесет мозг за очередное пьяное явление домой. Ещё и с букетом… Пока он просто разминается.

— Ну, у тебя мозгов много. Надолго хватит. Хотя переживать не о чем. Мужики больше дурочек любят. Тех, кто рваные колготки полчаса до мусорки донести не может. Помочь?

Я сказала «не надо» или только подумала сказать, но не надумала или не успела открыть рот, так быстро Глеб оказался в миллиметре от меня или в миллиметре во мне, таким жаром вдруг обдало лицо, когда он, встав передо мною на колени, запустил руки под платье и…

— Статика. Прилипло к капрону… Извини…

Извини — это ногу подними, что ли? Или просто междометие… Или «извини, кофе отменяется…» Неприлично в таком виде на кухню идти. Существует, конечно, кофе без галстука, но не без трусов же… Или это проблема только для трусов с ударением на первый слог, для кого костюм Евы ассоциируется исключительно с червивым яблоком. Остальное боком…

Мне уже тоже кофе по боку, потому что на боках, которые стеснительно называть бёдрами, оказались руки, стеснения не знающие… Или ищущие задачку посложнее лишения девушки нижнего белья одним движением руки — как, например, открыть молнию на платье изнутри.

Но ведь открыл… Или я не закрыла ее утром в любовной спешке или молния с голодухи сожрала ткань… Башка, отстань! Вот реально отстань… Ты мне сейчас нужна, как рыбе зонтик… Зонтик нужен мне, обещали дождь. Ну а когда его не обещали? Тучки небесные единственные, кто неизменно держит слово. Глеб обещал кофе, и где он? Или итальянский на плите — оно, и Глеб не хочет упасть лицом в грязь? Ему предпочтительнее грудь.

Или опять статическое электричество виновато? Приклеило его ко мне намертво. У меня уже все, что могло, дыбом встало. Осталось подняться на цыпочки, когда Глеб наконец доберется до моих губ, не стиснутых в испуге и не открытых для извержения очередного проклятья в адрес его мужской природы… Именно сейчас она мне и нужна, пока моя женская не дала сбой, сковав тело необоснованным страхом.

Страх может быть только один, что все кончится слишком быстро, как плитка вкусного шоколада. Только распробуешь и нема… Где купить новую, не знаешь, потому что ее тебе подарили. Да и дорого, наверное… Делать подарки самому себе. Лучше дождаться, когда их преподнесёт тебе судьба. Сюрпризом. Приятным.

И я дождалась. Поцелуя. Приятного, хотя скомканное в руках Глеба платье неприятно щекотало голую спину. Может, это и заставило меня улыбнуться, когда за первым коротким поцелуем последовала пауза и полувопросительный взгляд, которым обычно читаешь на двери надпись: на себя или от себя и все равно толкаешь, когда нужно тянуть. Или тянуться — к нему, с ответным поцелуем. Хотя хватило улыбки — щекочущей и разрешающей пойти дальше, пощекотать нервы женской души, задушить поцелуями и объятиями, оставив все междометия с ятями на потом, когда судьба сварит суп с котом, а может с индюком, который слишком много дулся, когда просто нужно было улыбнуться… Незнакомому, но теперь до безумия близкому мужчине.