17. Мраморная богиня

Не близко и не далеко — это на расстоянии поцелуя. Вот так мы и стояли посреди гостиной целую вечность, превращенную Глебом в одно бесконечное объятие. Уже на второй секунде стоять на цыпочках стало для меня привычным делом: на пятках будто каблуки выросли, и я, можно сказать, выросла в собственных глазах. Не ростом, а как женщина, которая змея не только на остроту язычка, но и на его длину. Коснуться, увильнуть, поймать, спрятаться — все это мой язык научился делать в ограниченном пространстве мужского рта по щелчку пальцев. Нет, не моих — все тех же мужских, превратившихся на моих щеках в тиски, от которых не хотелось избавляться ни за какие сокровища мира, пусть они и сжимали мне уши совсем не нежно. А зачем мне сейчас уши? Глеб больше ничего не говорит, он делает — все. И с каждой минутой все больше и больше.

Избавляться сейчас надо только от излишней стеснительности, потому что лишней одежды на мне уже не осталось. Если только трикотаж, перетянувший грудь… Платье я уже все истоптала босыми ногами, не думая, что совсем скоро придётся его надевать. Как? Как так скоро? С меня его только-только сняли… Вот эти самые руки, которые не хотелось отпускать даже к застежке лифчика, от которой чесались лопатки. Это означало отпустить ещё и его губы, которые могли сбежать с моего лица по шее в неизведанную ими долину или вообще к пульсирующему животу. С лица и так уже сбежала вся краска, хотя кровь то и дело приливала, бурля попеременно то в ушах, то в местах немного отдаленных от головы, стыдливо жавшихся к стрелкам на мужских брюках. Спасибо, что джинсы остались в шкафу, хотя их хозяин жалел в первую очередь себя. Но и мой номер не был на этот раз шестнадцатым, хотя вторым номером не была уже даже моя грудь, настойчиво проверяющая резиновую составляющую хлопкового трикотажа.

Не мои это хлопоты, а его… Мои сейчас — поймать утекающие между пальцев волосы. Даже если бы захотела, не удержала бы его голову в состоянии покоя, но нам покой даже не снится, он нам не нужен. Пусть вертит башкой, пусть крутит мной, как хочет, лишь бы не давал моему языку свободы… Я с ним не дружу, язык — мой враг, предатель и причина всех моих несчастий, а сейчас я хочу одного — счастья. Пусть на час, пусть на один день, но с одним человеком. С тем, которому я не дала пока имя… В его кармане случайно оказался чужой паспорт со штампом, я не знаю и не хочу знать того Глеба Виноградова. Пусть это будет просто человек с тёплыми, чайного цвета, глазами, а не с холодным и расчетливым сердцем. Как его может спокойно биться, если мое залито кровью?

Настойчивые руки без предупреждения скользнули мне за спину, потом вниз по плечам вместе с бретельками, но застряли на талии.

— Что ты делаешь?

Я поджала ноги и схватилась за мятую рубашку на его расправленных плечах. Но это не помогло — он все равно водрузил меня ногами на стол и сжал коленки.

— Не переверни вазы… А то останешься без цветов.

Его взгляд утонул в ямочке пупка, потом с трудом нашёл другую на моем подбородке.

— Это пьедестал для греческой статуи, — говорил он тихо, даже чуть хрипловато. — Ты не прячешь ноги, зато прячешь грудь за всякими там шарфиками… Так что не смей превращать руки в фиговые листочки…

Глеб отступил от стола и от меня на пару шагов и замер.

— Что ты делаешь? — повторила я настойчивее, сжав руки в кулаки, чтобы не ухватиться пальцами за выступающие части тела.

— Любуюсь тобой. Нельзя?

— Глеб, я не могу стоять на столе, — проговорила, давясь от хохота.

Мне почему-то абсолютно не было стыдно, а вот смешно — ужасно.

— Почему нет? Потолки высокие… — издевался он без всякого озорного блеска в глазах, и без искривленных в усмешке губ. — Можешь стихи почитать, если молча стоять не можешь.

— А ты можешь не издеваться?

— Сейчас я издеваюсь больше над собой, если не понимаешь… Даже четверостишия для меня не найдется?

Для тебя найдется все — даже терпение. И все же куда подевался стыд? Почему мне даже в мыслях не хочется покраснеть? Может, он именно и ждет, чтобы я снова превратилась в мямлю? Я настоящая ему не нужна? Ну и плевать…

— Что ж! Это уже стих, так что не думай меня перебивать… Я волосы обрежу и осветлю концы и убегу на время от этой суеты. Я поиграю в прятки с проблемами извне и буду улыбаться зеркальной новизне. Помаду надо ярче, долой пастельный лак! Да брови потемнее и будет все ништяк! Не девочка-подросток и даже не студент. Но есть еще ведь шанс-то? Ста лет мне вроде нет. В высокой моды выси взлетать мне ни к чему! Улыбочку повесив, по Невскому пойду. Проблемы в одночасье пусть вымрут хоть на час! Я знаю, дань свободе — работы жуткий ад. И все-таки прическа, хороший макияж — от суеты отсрочка, а дальше только мат.

Глеб сделал шаг к столу, но я даже коленом не повела — так и простояла эту стиходекламирующую минуту мраморной статуей — только губами шевелила, хотя, думала, что стараниями Глеба лишилась возможности ими управлять. Теперь он взялся за коленки, и ноги у меня подкосились от одного его прикосновения, и я не переломила ему шею лишь чудом. Глеб не опустил меня на пол, и пришлось скрестить ноги у него за спиной. На ногах тоже есть пальцы, если что…

— Не стриги волосы и не крась губы красной помадой, — прошептал Глеб, трогая носом мой нос. — И выкини эти чертовы каблуки…

— Что еще мне не делать? — спросила я, тараня его лоб, но лоб у него оказался стальным, непробивным.

Хотя я в этом и не сомневалась… Виноградов непрошибаем.

— Юбку с разрезом не носить… Это уже прошлый век. И вообще тебе не идет…

— Все во мне не так… Что же тебе тогда понравилось?

Я спрашивала издевательски, а он ответил абсолютно серьезным тоном:

— То, что под одеждой и под волосами… Хотя ты очень хорошо все это прятала… Сима, — он прошелся носом до самых волос и запечатлел на лбу поцелуй. — У меня здесь есть комната. Кровать чуть уже родительской, зато своя… Ты не против?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Чего?

— Повременить с кофе…

Он помнит про кофе. Вот так удивил…

Кофе я пью без сахара. Кофе без сахара горчит. Говорят, такое случается из-за слишком мелкого помола зерен… Говорят, но я не верю, потому что знаю истинную причину горечи: я завариваю кофе сама. И только для себя. А из рук Глеба приму даже яд.

Так он яд мне и предлагает, иначе почему его поцелуи такие сладкие? Да потому что он выдает их в смертельной дозе…

— Мне без разницы, — ответила я про кровать.

А ему без разницы было на мой ответ — он же давно все решил, просто играет в демократию, но какое равноправие может быть между полностью одетым мужчиной и полностью раздетой женщиной? И пеший конного не разумеет, а конный в данном случае я — сама Глеба оседлала и не собираюсь слезать. Только отпущу поводья — грех мять рубашку еще сильнее, пусть идет, куда хочет… Я хочу с ним куда угодно. Я уже пришла — во второй раз, третьего удачного раза со мной не случается. Глеб просто исключение — третий телефонный принц, с которым, наконец, это случится. Без разницы где, неужели не понимает…

Он все понимает, только его понимание разнится с моим или просто запаздывает на пару секунд, которые в духоте замкнутого пространства рук кажутся вечностью. Целой, проведенной в безвоздушном пространстве поцелуя. Он принял мое согласие губами, снял с языка многоточие, хотя я ставила только одну точку. Точка и все — давай уже, не тяни… Я же призналась тебе про четыре года одиночества. Или ты решил, что для начала мне следует наверстать упущенное в поцелуях? Тогда опусти меня хотя бы на кровать — свою, чужую — какая разница, если для меня она так и останется чужой. Но на ней я буду твоей, а ты моим… Любовником.

Это странное, сладкое и горькое, короткое и длинное слово — любовники. Оно ведь не от слова «любовь», оно от слова «любо» — случайным двоим просто любо друг с другом и не больше, не дольше, не навсегда… Остановись мгновение, ты прекрасно, это про нас сейчас, но не про нас вчера и точно не про нас завтрашних. Хочу забыть все сказанное, не хочу думать, как будем подбирать слова в будущем — сейчас хочу просто молчать, не думать, не желать, не сожалеть… Просто любить от слово «любо», но не любого. От слова «хорошо», от словосочетания «так надо» — нам и сейчас. Только нам, даже если кому-то третьему из-за этого потом будет плохо… Но сейчас ей еще не плохо, она о нас еще не знает…

Я входила в комнату спиной — меня спиной туда вносили сильные руки Глеба, но я видела и себя, и кровать, и две тумбочки с двумя лампами с плетеными абажурами в зеркальных створках шкафа-купе, занимавшего всю стену, а мы заняли всю кровать, хотя она и была большой, больше моей, но нас было двое и руки у нас были длинные и шаловливые… Я проверяла на ощупь скользкое холодное покрывало, пока Глеб, не расстегивая, стаскивал рубашку через голову. Ну и сколько пуговиц минус?

Столько же, сколько с моей спины исчезло мурашек — я согрелась — от внутреннего огня и от горящих глаз Глеба. Он все еще не мог налюбоваться добычей. Неужели не верил, что уложит меня в свою постель голой. Не верил? Не поверю! Никогда! Это только я, дурочка, могла верить, что откажу ему… И мой отказ был бы моей виной перед собственным телом. На совесть мы оба сейчас плевали с высокой башни, на которую вскарабкались, цепляясь за волосы друг друга. Муравейник остался внизу, наверху мы одни — и никто ни о чем не узнает… О том, как мы нахально узнавали друг друга… Не хотели только знать, который час… У нас час-пик, час-икс, час овцы и волка, хотя кто волк, кто овца, мы пока не решили… Кто кого сожрет.

Наверное, все же меня… Этот волк все продумал, даже брюки подобрал те, которые не сваливаются без ремня и снимаются почти без помощи рук, потому что я не помню, чтобы он убирал их с моего тела — или они настолько пропечатались на моей коже, что я уже не понимала, где ладони, а где оставленные ими ожоги… Я искала его пальцы и находила, сжимала до хруста, до боли, до потери связи с реальностью… Ее рвали поцелуи, как рвали губы, которые теперь навсегда так и останутся кровавыми без всякой дешевой помады… Дешевого ничего больше не будет — за каждый тихий вздох я заплачу высокую цену, но сейчас заплачу лишь от радости, которая щемит сердце, заставляет жмуриться, сворачиваться комочком и вытягиваться кошкой, то вдоль, то поперек кровати…

Я отдала Глебу, кажется, уже каждую частичку своего тела, даже души не пожалела, а он все равно не спешил брать меня целиком… Еще один поцелуй не в губы, и он будет собирать мои осколки по полу — не ставь стеклянную вазу на огонь, его разве не учили? А он решил вскипятить в стекле воду для кофе, не проверив, огнеупорно ли оно… Или пшик и сгорит, как та балерина, в которую безответно был влюблен одноногий оловянный солдатик…

Стараниями Глеба я тоже стала одноногим умирающим от желания лебедем. Он держал плечом мою ногу, сжимал пальцами дрожащую под коленкой жилку, проверяя языком, насколько мои пятку дружат с пемзой… Они уже ни с кем не дружат, и я скоро его возненавижу за все те акробатические упражнения, которые он заставил меня проделать. Мраморная статуя? Уже и безрукая, и бескрылая, теперь еще и безногая, а он бессовестный только улыбаться умеет. И сейчас день — не спрячешь в темноте наглость, ярче фосфора подсветившую его лицо. Я нашла в себе смелости и немного силы, чтобы заехать пяткой ему по скуле… Челюсть не сверну, зато сверну ему шею, задушу руками, вместо галстука, притяну к себе — теперь не отпущу, даже не думай. Если гореть, то вместе, если сгореть, то вдвоем, если чувствовать друг друга, то до конца, если рвать связь с действительностью, то только вместе с блестящим шуршащим квадратиком, который я сто лет не держала в руках…

И не буду — сказал он, не позволив мне совершить ритуал, который избавит нас хоть от этих последствий. Нам и так будет, о чем сожалеть. Но потом, не сейчас, ни когда мир замер или мы стали глухи к его суете. Мы лишь суетливо искали, где заканчивается или хотя бы начинается одеяло, чтобы оно укрыло нас с головой, как тот омут — темный и опасный, в который мы нырнули, не затаив дыхания… Воздуха перестало хватать обоим и очень быстро, потому что тянули с этим очень долго… И зря… Потеряли три вечера или…

Наоборот обрели это утро: доброе, нежное, бесконечное, бодрящее без всякого кофе… Или от кофе я бы сейчас не отказалась. Похоже, только кофе мне сейчас и не хватает. Все остальное у меня есть, лежит под боком и молчит. Молчит? Даже не верится… Вообще ни во что не верится. Это не я, это не со мной, это… пусть случится со мной… Я ведь заслужила немного прозаического валяния в постели, теплой и влажной, мягкой и упругой, с шипами, как у роз, которые пронзают тело до крика… А ведь крик — это жизнь, живой человек не должен молчать… Не может…

— Хочешь ванну с лепестками роз? — Глеб приподнялся с подушке на локте. Дрожащем. — Чего букету зря пропадать?

— Разобрать розы на лепестки? — ужаснулась я. — За что? Они же живые!

— Они давно мертвы… И ты мертва. Я пытаюсь тебя оживить… — он провел рукой по моей щеке, убирая за ухо влажные пряди. — Поцелуем я тебя, кажется, убил… Но если скажешь, что у тебя девять жизней, я готов целовать тебя вечность…

И он это сделал: забрал с моих распухших губ последний вздох.

— А, хочешь, сначала раскидаем цветы по кровати… — приподнялся он от моего лица всего на миллиметр. — У тебя написался стих про розы?

— Ты сейчас серьезно? — с трудом рассмеялась я.

Он снова воевал с моими волосами.

— Я давно не был таким серьезным…

— Ну, мне сейчас если только закадровый текст читать…

— Глупая, — он вытянул мои руки над головой, и я нащупала пальцами мягкие подушечки изголовья кровати. — Ты сейчас в лучшем из всех своих образов, даже с потекшей тушью… Можешь, впрочем, умыться розовой водой… Но одеваться я тебе не позволю.

— Ролик забанят, — рассмеялась я уже одними губами.

— Да? Тогда укутаем тебя в простыню… Без плеч… С одними плечами… Черт, я запутался…

И это было правдой — ногой в простыне. Ну и в мыслях, мне пока совсем непонятных…

И все же Глеб вылез из кровати… Первым! И первым оделся — я на это надеялась, поэтому и лежала с закрытыми глазами, ожидая от него фразы «Ну сколько тебя можно ждать!» Долго! Я ждала его долго и дождалась, но рассмотреть вблизи не получилось… Не получилось заставить себя взглянуть на обнаженное мужское тело широко открытыми глазами… Во время близости и сейчас… А нужно было всего лишь подняться на локте. В конце концов я же не порно тайком просматриваю. Я в нем участвую… Тайком. С трезвой головой. Однако чувство стеснительности накрыло меня с головой, как до этого одеяло наши переплетенные тела. Только бы не спрятаться под него вновь и суметь до конца сыграть роль раскрепощенной дурочки… Если получится. А не просто дурочки, читающей на камеру стишки в голом виде…

Топ-топ… Глеб куда-то утопал, но глаз лучше не открывать, авось на искрящемся черном фоне проступит лицо. Его любовный портрет походил на паззл, потому что в поле моего затуманенного любовным дурманом зрения Глеб постоянно попадал по частям и никогда крупным планом, потому что я, как обыкновенная кошка, млела от нашей близости. И как только случайно получала более-менее большую картинку, та тут же разлеталась на мелкие осколки, точно стекляшки в калейдоскопе, и мне опять приходилось крутиться и вертеться в его объятиях, чтобы рассмотреть, кого же я урвала себе на время…

Топ-топ-топ… Топает точно не малыш… По дорожке, усыпанной розами с шипами… Боже… Точно розами! Они даже пахнут, а я и не заметила вчера. Наверное, просто не зарывалась в них носом, как сейчас в один единственный бутон, который мужская рука поднесла к моему лицу.

— Они пахнут… — не протянула я томно, а закричала, точно Галилей «А все-таки она вертится!»

Тоже мне открытие… Для кого, как… Но у кого-то и розы не пахнут, и трава не зеленая, и кофе горчит… Этот кто-то — я, до сегодняшнего утра, а сейчас… Остановись мгновенье, ты прекрасно… Я тебе уже об этом говорила, кажется… Но ты так и не пообещало мне превратиться в вечность… Да, да, знаю… И без глупого мозга знаю, что вечность пролежать в этой постели у меня не получится.

— Ай!

Это я почувствовала на носу каплю. Чего? Распахнула глаза — Глеб возвышался надо мной, держа в голых руках колючие розы, вытащенные из вазы. Одна сейчас упала мне на грудь и следом за водой коснулась мягким бутоном моего носа. Остальные розы усеяли кровать, точно мины — поле. И как теперь подняться… Только на локтях, только для того, чтобы взглянуть на Глеба. На нем синие боксеры, я их не увидела до, не успела…

— Чего оделся? — выдала я первую сценическую фразу не пай-девочки.

— Я не хожу в гости к гитаре без трусов. Сейчас принесу макбук и влажные салфетки… Хотя… У тебя сейчас прямо-таки театральный грим. Может, оставим все, как есть?

— Оставим… Все… Как… Есть… — повторила с неповторимой улыбкой на съеденных им губах.

Оставить все, как есть, не получится, для этого есть весомые причины. Живые причины, о которых, конечно, на время можно позабыть, но они никуда не исчезнут. Из нашей жизни, даже если она вдруг превратится из личной в общую.

Глеб притащил стул и ноут со светящимся яблочным огрызком. Включил камеру, и я отключила мозг. Как говорится, это не я и рожа не моя, и пусть все хоть умрут, перемывая в поэтическом чате мне косточки не очень поэтическими словами. А мой принц? Из Барнаула… Да какое мне дело до его белого пальто! На мне белая простыня и только — и я принялась раскладывать по ней розы в полушахматном порядке. Другими словами — просто их накидала. От души, по дури, для клипа — просто, чтобы перестать на время быть хорошей и стать беззаботной. С одной заботой — прочитать на камеру стих без запинки, с придыханием, с музыкой…

Я обернулась к Глебу — в углу действительно стояла гитара. Черная, блестящая, на подставке… Он уселся с ней по-турецки прямо на пол и принялся настраивать.

— Ты расстроил меня, как гитару…

— Вот еще чего… — поднял он на меня смеющиеся глаза.

— Это стих такой…

— А… Гитара в кадре нужна?

— С тобой? Ты поэтому оделся? — почти не улыбалась я.

— Я все испорчу… И вообще я собираюсь играть во время твоего исполнения… Но могу принести другую гитару… Для антуража.

— Сколько их у тебя?

— Много… Мать думала, что если купить самую дорогую, я буду лучше заниматься… Каждый год получалось все дороже и дороже, а я играл все хуже и хуже… Потому что в игре на гитаре на новые левелы переходить куда труднее, чем в стрелялках… И меньше плюшек. Только упреки — у тебя талант, ты просто не стараешься! Так принести гитару?

— Чтобы я делала вид, что играю?

— Чтобы ты украшала ее розами? Или ты хочешь все время смотреть в камеру?

— Не хочу.

— Принести?

— Принеси…

Принес две. Где он их берет? В чулане, что ли? В королевстве кривых зеркал? Одна оказалась деревянной, другая белой. Он подумал-подумал и забрал себе деревянную, а черную с белой уложил мне на колени и заодно затянул на спине узел простыни чуть посильнее.

— Если свалится, не переживай. У тебя красивая грудь…

Он скользнул губами мне по плечу и соскользнул с кровати на пол. Я замерла перед камерой с поднятой в руке розой. Что я делаю? Что я делаю… То, на что бы никогда без него не решилась… Ни под музыку, ни без нее, ни на камеру, ни без…

Кончилась музыка или нет, не знаю. У меня кончились силы… У меня опустились руки… Или наоборот поднялись… К лицу… Но лица на мне больше не было — одни сплошные разводы, наверное… От туши, соплей, мыслей, сожалений… Сердце билось не в такт, все было не так… Нелепо, даже абсурдно и никому не нужно.

— Сима, прекрати, ну ты что…

Когда прекратилась музыка, не знаю… Куда исчезла с моих колен гитара, тоже не знаю… Как я сама оказалась на коленях у Глеба, не хочу знать. Хочу только прижиматься к нему и не плакать. Но не получается не плакать, только прижиматься получается…

— Сима… Не надо… Ну чего ты хочешь добиться своими слезами? Чтобы я ему позавидовал? Сима, прекрати… Ну сколько можно… Четыре года, Сима… Столько люди не любят, не должны… Ну что мне сделать, скажи, чтобы ты его забыла? Что?

— Это просто стих…

— Не просто, не обманывай… Не получится…

Даже в мыслях я не пыталась ему врать. Просто мои слезы говорили про другое, но он не понимал их, потому что слушал только себя. Думал про свое, эгоистично, как любой мужик. Я плакала не по Пашке, я плакала по себе… И немного по самому Глебу. Потому что он случился со мной, хотя я бы дорого отдала, чтобы наши дороги никогда не пересеклись… Никогда! И сейчас я прижималась к этому «никогда» голая, не считая простыни. А что ее считать! Это же простыня, это просто ты и просто я… И никогда мы не сложимся вместе за пределами этой чертовой простыни.

А это был просто стих, которого не должно было быть. Сейчас. Он из прошлого. Далёкого. Виновата гитара, его… Хотела же прочитать другое, сделать красивый ролик, выпендриться перед недопоставить, но тут пошло-поехало… Наперекосяк. Все, как всегда. Не по закону подлости, а потому что ты, Глеб, расстроил меня. Ты, Глеб! Расстроил моим прошлым, не предложив взамен никакого будущего, вот я и реву… А стих тут не при чем, и Пашка тут больше не при чем. И ты… Ты тоже скоро будешь не при чем… Вот и все, вот и все… Все и ничего.

Неправильный мужчина, неправильный стих… Я ошиблась с выбором. Тебя. Забыла, что подобные строчки не ложатся на музыку. Это крик души, а если орать, то гитарного перебора точно не услышишь. Вышел перебор, с чувствами. Что грусть, что радость нужно давать дозированного. Потому что передоз счастьем тоже выливается в сопли… Пузырями!

Это не про Пашу стих, не про него… Это про меня. Это не он, это я себя не отпускала… Но как объяснишь это постороннему человеку? А никак! Можно даже не пытаться, пустое…

— Ты нажал на стоп?

Я не поднимала головы с его плеча. Слезы склеили нашу кожу, и я боялась причинить боль не только себе, но и ему.

— Я могу все удалить. Лучше все удалить, да? — добавил тут же дрожащим шёпотом.

Голос у него дрожит, как гитарная струна. Да что он так за меня распереживался, в самом-то деле!

— Нет!

Я рванулась от него, и он не удержал меня. Вернее, не удерживал. И вот мы сидим на одной кровати, но на разных ее краях, точно полюсах.

— Извини, я не должна была реветь.

Сказала это ровно, и эта неожиданная ревность в моем голосе отскочила от него злым смешком.

— Случайно луком глаза натерла?

Должна обидеться? Нет, не должна. Должна объяснить. Но как?

— Ты не понял. Я не должна была плакать из-за стиха. Это прошлое. Это прошло. Не знаю… Наверное, твоя музыка виновата. Захотелось ей соответствовать по накалу чувств, вот и переборщила с перевоплощением. Глупо так получилось. Испортила все…

— Почему же… — Глеб не сделал никакой попытки подвинуться к середине кровати. — Очень натурально получилось. Отрежем последние пару минут. И хрелион лайков тебе обеспечен. Сама же сказала, наш народ любит сиротинушек и убогеньких.

— А ты каких любишь? — не удержала я вопрос при себе.

— Я лайк не поставлю. Ты это хотела узнать?

— Есть ли ты ВКонтакте? Нет, не это…

— Меня в соцсетях нет, но не потому что я скрываюсь, а потому что боюсь любой интернет-зависимости. Не только игровой. Я предпочитаю любить людей не по аватаркам, а во плоти. К счастью, по работе мне соцсети не нужны. Так что все окей.

— Так кем ты работаешь? — повернула я к нему голову.

— А мы уже настолько близки, чтобы задавать личные вопросы? — Как оказалось, он все время смотрел на меня. — Это был просто секс, не более того.

Я вскинула голову и поняла, что шея до боли затекла.

— Что ж у тебя за работа такая? Повышенная секретность? Или тебе за неё стыдно? Я вот не стыжусь того, чем занимаюсь. И даже не постыжусь сказать, что у меня диплом библиотекаря, и вообще было время, я даже книжки когда-то выдавала.

— И что тут постыдного? — Глеб не горбился, нет, но во всей его позе чувствовалась вселенская усталость. — Ты книжек много прочитала. Это же круто.

— А ты чего много прочитал?

— Книжек. Но не художественных. Извини.

Это он встал, чтобы сходить в гостиную за телефоном, звонок с которого передался на его макбук. Разговоров он тоже не стыдился, даже не понизил голос и вообще вернулся ко мне.

— Я не взял себе выходной. Я работал с пяти до десяти утра. Прости, что не могу, как ты, с четырёх. Извини, не знал, что у нас ввели пропускную систему и удаленка стала разрешена только начальству. Что мне делать в офисе? Мозолить глаза секретарше? Завтра выезд на объект, не сегодня. Слушай, пап, пиши свою докторскую спокойно. Я последний, о ком ты сейчас должен волноваться. У меня все хорошо. Я маме уже отчитался. Разве нет? И, может, хватит контролировать каждый мой шаг с помощью всех подручных средств и людей? Ты ещё на меня трекер нацепи, чтобы наверняка. Не прекратишь докапываться, уволюсь. И хрен вы меня с матерью вообще увидите.

Глеб опустил руку с телефоном вдоль тела и вжался затылком в дверной косяк.

— Твой папа там как? Ничего не заподозрил? — спросил, глядя в потолок.

— Ну… — попыталась я улыбнуться. — Он точно не подумает, что я прогуливаю работу…

Глеб повернул голову и улыбнулся:

— Я тоже не прогуливаю. Я действительно работал с самого утра и потом ещё вечером сяду за документацию.

— Так что ты делаешь?

— Проекты по реставрации старого фонда. Ничего интересного. Но за это платят. За это платит… — Глеб выдержал паузу. — Отец. В других местах платить не будут. Ну, как везде… — горько усмехнулся Глеб. — Работы завались. Зарплата — курам на смех… Так что это я так… Могу по телефону нахамить… И он это прекрасно понимает и требует… Требует, чтобы я поступил, как козел…

— Развёлся, да? — заполнила я образовавшуюся паузу.

Глеб кивнул.

— Кофе? Или в двенадцать уже обедать хочешь? Есть нечего. Нужно выйти из дома. То есть, если на кухню, то дам тебе свою футболку. Если жрать пойдём, то иди в душ.

Долгий взгляд. О чем думает? Я думала лишь о том, что уже не вернусь сюда, если оденусь.

— Дай футболку. Подлиннее.

И пусть этот день будет чуть-чуть длиннее прочих рабочих.