18. Разбитая чашка

Если так посудить, он в трусах и без футболки и я в футболке, но без трусов, вдвоём мы составляем единое целое. Единое, но делимое, и разделит нас совсем скоро вечер, который после полудня стал приближаться неотвратимо быстро хотя бы в моих горьких мыслях. Кофе, сваренный не мной, но для меня, все равно горчил.

— Наверное, помолол слишком мелко, — выдал Глеб, поглядывая в сторону блестящего стального кофейника, который запретил мне раскручивать, пока тот полностью не остынет.

Мыть посуду мне — я не забыла, память не девичья.

— Я тоже об этом читала, но не верю…

— А веришь, что кофе для сохранности вкуса нужно хранить в морозилке?

— Для сохранности вкуса кофе нужно заказывать в кофейне или покупать пакетик растворимого капучино, который уже ничем не испортишь, даже сахаром, — рассмеялась я, добавляя в кофе вторую ложку коричневого сахара.

— Но вы, женщины, упёртый народ… — усмехнулся Глеб, поднимая чашку к губам.

— Хотел сказать, бабы… Колись, что хотел! — сказала с напором.

Глеб мотнул головой и чашкой, чуть не пролив свой горький кофе на белую салфетку.

— Бабы не думают, хранить кофе в морозилке или достаточно поставить зерна в холодильник. Бабы пьют растворимый и мемы котиков постят, вместо стихов собственного сочинения. Это удел женщин выносить мозг себе и окружающим.

— Можешь удалить ролик…

Я сделала глоток, но не опустила чашку на стол. На высоком стуле футболка казалась коротеньким платьицем, а крепко стиснутые колени скрывали отсутствие между ног узкого трикотажного треугольничка. Впрочем, мне совершенно не было стыдно за свой внешний вид и за свой прошлый секс и за будущий, который Глеб пообещал мне после кофе. Этот день все равно вычеркнут из жизни, так давай уж проживём его так, чтобы было стыдно за то, что сделали, а не за себя, что нам или скорее мне не хватило смелости.

— В голову кнопку «делит» ещё не вживили. С возрастом она, правда, сама вырастает, но у нас же ещё не тот возраст. Сим, я ведь серьезно спросил тебя, — он перегнулся ко мне на локтях. — Твою голову весёлые мысли хоть когда-нибудь посещают?

— Рифмы, ты хотел сказать…

Я не откинулась на низкую спинку барного стула не из боязни переломить позвоночник, а потому что мне нравилась наша кофейная близость. Вообще мне все нравилось. Даже о слезах не жалела. Если бы не они, не узнала бы подробностей семейной жизни Глеба. Не то, что бы это что-то меняло в нашей с ним несемейной, но сам факт, что он в открытую поговорил при мне с отцом, не мог не радовать. Радость разная бывает. Мне вот хоть такую взвесьте, вместе с фунтом изюма. Госпожа Судьба, я к вам обращаюсь, лавочница… Сколько ж можно меня на барахолку за бэушным товаром отправлять!

— Я говорю тебе, что хочу сказать, — оправдывалось мое бывшее в употреблении барахло. — Мне нет дела до твоих рифм, прости. Мне Пушкина хватает, он точно мое все… Я про мысли. Все так беспросветно для тебя, да?

— Что именно? Что такое все? Я думала, что четыре года назад потеряла все, а оказалось, что потеряла только маму и его, просто в один день, и это оказалось для меня слишком. И отца, отца я тоже потеряла… И ладно бы просто меня на другую поменяли, это было бы полбеды, он меня бросил один на один со всем говном мира. Больница, похоронка, кладбище, поминки, нотариус, родственники… Все одна… В двадцать лет! Понимаешь?! — повысила я голос чуть ли не до крика. — Я почувствовала себя обессиленной старухой… И это чувство не прошло… Не к нему, а чувство обиды, что я столько всего в жизни потеряла, не успела, не захотела… Самое страшное, что может с человеком случиться, это научиться не хотеть…

— Секса? — перебил Глеб, хотя по глазам казалось, что выслушает до конца.

— Мужской вопрос, конечно! — рассмеялась я нервно. — Жить не хотелось. Я и не живу: дом-работа-дом, а жизнь она не по прямой. По прямой только вагонетки бегают туда-сюда, туда-сюда. Белке в колесе хотя бы кажется, что она стоит на месте. А я постоянно двигаюсь, но не иду вперёд, а до чего-то дохожу и обратно, откуда стартанула…

— Это не так…

— Откуда ты можешь знать, что и как у меня в душе?

Я стукнула по столу чашкой. Пустой. Кофе выпила, не пролила, а чашку… Чашку разбила — ручка треснула и осталась у меня в руке.

— На счастье!

Глеб вытащил из моих застывших рук кусок фарфора. Потом перевернул поломанную, лежащую на боку чашку на салфетку — блюдца под рукой не было. Может, и к счастью. Хотя… Зачем держать блюдце без чашки… Только место на полке занимать. Это же не скелет в шкафу, который не выкинуть, не разорвав душу в клочья. Тут только зад от мягкого стула оторвать нужно, чтобы дойти до мусорки. Хотя это, возможно, сделать ещё труднее. Вот Глеб и перевернул чашку, чтобы не вставать, чтобы оставить уборку мне. Сама накосячила, сама и… Нет, чашку не склеишь, как и отношения, которые разбились, как и жизнь, которая…

— Ну, что видишь?

Это он помахал перед моим носом салфеткой, показывая кофейный рисунок.

— Новую жизнь? Или ту же жопу и даже не в профиль?

Я видела перед собой грязную салфетку и больше ничего. Так и сказала ему. Глеб выжидал, продолжая смотреть на меня тяжелым взглядом. Даже скажу больше — тяжеленнейшим из всех, которыми он когда-либо на этой неделе меня награждал. Даже хуже, чем в театре, когда предложил попробовать пожить с ним второй женой. Ну, жена и то слово, которым он охарактеризовал сейчас мою нынешнюю жизнь, начинаются с одной буквы. На нее еще есть слово из трех букв — жук, и сейчас он был именно им, хитрым и противным. Вот именно, его хотелось не целовать, а прихлопнуть. Но я хлопнула ладонью по салфетке и скомкала ее.

— Ты не строитель, ты психолог, да?

Я спрашивала с открытой издевкой, потому что мне уже не верилось, что он прикалывается и нарочно надо мной издевается. Нет, он решил мне помочь. Вытащить из старой жизни за волосы, забыв, что это больно и что женщины боль не любят. Нам хватает той, которой первородный грех одаривает нас каждый месяц. Не добавляй еще, прошу. Иначе не прощу. У меня даже стишок на эту тему имеется…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но ему сейчас я не сказала ничего.

— Ты собирался выкинуть чашку? — я засунула в нее салфетку. — Я люблю чистоту. Грязи у нас на улице в любое время года хватает с лихвой.

— Ты почему злишься? — проговорил Глеб и теперь уж точно мне назло вытащил салфетку и расправил по заляпанной каплями кофе столешнице.

— Потому что гадают на кофейной гуще, а вся кофейная гуща осталась на дне кофейника, который ты не дал мне раскрутить. Глеб, не лезь мне в душу со скальпелем, я не лягушка. Я пришла к тебе отвлечься, а не грузиться еще больше. Как ты не понимаешь?

Он вскинул голову, хотя до этого внимательно смотрел на расправленную им салфетку.

— А ты не думала, что я понимаю чуть-чуть больше тебя в жизненных проблемах?

— Я не спорю. Только моих реальных проблем ты не знаешь. Ты там себе их напридумывал.

— Серьезно?

Усмехнулся и поднял к лицу квадрат салфетки: прятал глаза и снова показывал, будто играя с ребенком. Странно, что еще «ку-ку» не сказал. Но я бы даже с его «ку-ку» не залилась звонким детским смехом. Мне вдруг с ним стало дискомфортно — очень.

— Я знаком с твоей проблемой уже почти неделю как. Твоя единственная проблема, Серафима, — это ты сама.

— Ну да… — хмыкнула я. — Чего еще можно от тебя услышать…

— Много интересного, знаешь ли… Я подольше тебя в своем дерьме варюсь. Ты, наверное, не смотришь ролики «Америкас Гот Талент», так расскажу историю одной молодой женщины, которая оглохла в восемнадцать лет, но сумела снова начать петь, используя мускулатурную память или как там эта хрень по-научному называется. Слушала вибрацию музыки ногами. Слоны, кажется, тоже ногами слушают, — Глеб усмехнулся, горько, очень горько. — Короче, к чему я это сейчас… Она сказала, что в какой-то момент поняла, что сдаться — это самое легкое, взять и отказаться от мечты только лишь потому, что теперь требуется приложить больше усилий, чем хотелось бы, чтобы чего-то достичь. В итоге она научилась петь, не слыша ни себя, ни музыки. Так вот, она сказала, что единственное препятствие, которое стояло на ее пути к успеху, это она сама. Понимаешь?

Я мотнула головой — пусть говорит, пусть… И пускай уже выкинет эту грязную салфетку! Что он трясет ей перед рожей: своей и моей!

— Твоя жизнь была чистая салфетка. Тебя природа ничем не обделила, а потом просто жизнь выплеснула на тебя чужой кофе. И что ты делаешь? Ты разумная и понимаешь, что салфетка бумажная, ее не постирать и не высушить. Ты не глухая, не слепая, не немая, но при этом говоришь себе: все, конец, помойка… Берешь и спускаешь свою жизнь в унитаз. А ты высуши грязную салфетку, увидь на ней узоры, которых нет у других и живи дальше с этими узорами. Да, тебе потребовалось время высушить салфетку. Четыре года, Сима… Не нужно ее сейчас выкидывать. Научись жить с тем, что имеешь. Хорошо жить. Выдрессируй тараканов, своих и папиных. Они поддаются дрессировке. Я знаю…

— Дальше! — почти приказала я.

Почему ж почти? Приказной тон был в наличии.

— А дальше попытайся сделать то, к чему стремилась до смерти мамы.

— А если я ни к чему не стремилась? — проговорила, глядя на него в упор. — Просто жила. В двадцать лет человек должен к чему-то обязательно стремиться?

— Обязан. С рождения.

— К чему может стремиться библиотекарь?

— А зачем ты пошла туда учиться? — перенял он мой злой тон.

Я вот не была уверена, что его злой взгляд сделался и моим тоже.

— Потому что никуда не брали. Потому что я любила читать. Потому что… Не знала, что делать…

— Ты и сейчас не знаешь, что делать…

— А ты знаешь! — перебила я, даже если Глеб и не собирался ничего добавлять. — Знаешь, что мне делать! Ты мне уже это озвучил в театре. Можешь не повторять! Я за этим и пришла к тебе, но ты почему-то трахаешь мне мозг. А на это я не подписывалась, знаешь ли…

Он молчал. Задавливал взглядом, но молчал.

— У меня есть спецы в этом вопросе, которым ты в подметки не годишься. Если с сексом на сегодня мы закончили, то дай мне колготки твоей мамы, и я пойду куда-нибудь выпью кофе с гущей.

— Скажи, Сима, почему я вижу в тебе человека, а ты во мне нет?

Это вопрос? Тогда почему задан таким ровным голосом. Или своим тоном Глеб вежливо намекает, что ссоримся мы на ровном месте? Так не надо сор из моей души выносить, как и мозг из моей взъерошенной, заметь, тобою и в твоей постели, башки.

Я не подняла руки, чтобы провести по волосам хотя бы собственной пятерней. Пальцы приклеились к краю столешницы. Даже интересно, на краю какой пропасти мы сейчас с ним стоим и не очень мирно беседуем? Окончательного разрыва или полного моего примирения с реальностью вот таких двойных стандартов.

— Тебе не нравится, что я говорю или что я думаю? — выдала я с нужной вопросительной интонацией. — Да, я нехорошая. Сама Ахматова говорила, когда б вы знали из какого сора растут стихи не ведая стыда… Ты вот теперь знаешь, откуда растут мои стихи. Не нравится, извини… Я не доллар, чтобы всем нравиться. И спасибо, что помог мне с деньгами. Это было очень благородно, и впредь я буду внимательней с карточками. Если на этом все, то мы можем раскланяться и забыть… Друг друга.

— Забыть? Забвенья не дал бог… Кто-то тоже из ваших сказал.

— Если б из наших… — мои губы скривились сами собой. — Лермонтов. Наша учительница им восхищалась и всегда говорила, Михаил Юрьевич, Михаил Юрьевич… Даже когда рассказывала, как бабушка возила Мишеньку на воды. Или как он не окончил свой юношеский роман «Вадим», потому что понял, какой романтический бред написал. Жалко, что не сжег его, и нам пришлось мучиться читать… Вообще мутные воды человек был, обиженный на весь мир…

— Мы все в той или иной степени обижены на мир. Это часть человеческой природы, не находишь?

— Я нахожу другое. То, что ты заходишь в своих философских беседах слишком далеко. Перегибаешь палку простой интрижки, — подобрала я такое вот нейтральное высокопарное слово.

— А если я не хочу с тобой простой интрижки? — передразнил он мою высокопарность очень зло.

— Так почему тогда притащил меня домой? Почему? — вжала я голые локти в столешницу.

И даже чуть подалась вперед, но не настолько, чтобы он мог дотянуться до моих губ, а мне почему-то казалось или скорее хотелось, чтобы он попытался заткнуть меня именно поцелуем. Я заткнусь и отвечу… На поцелуй, потому что за ним я пришла, а не отвечать на провокационные вопросы снова и снова… Мы наговорились по телефону, в общественных местах, даже на пороге этой квартиры вдоволь… Мне так казалось. Воду решетом, из пустого в порожнее — все это про нас, и с уст мед пить тоже про нас, пусть и с совсем иным значением. Но ведь с ним целоваться одно удовольствие, а говорить — совсем другое, которое придется по вкусу только отпетой мазохистке. Но я и так достаточно страдаю по жизни, чтобы по собственной воле добавлять страдания еще и в постель.

— Человек, который ищет причину проблем в окружающем мире, обречен топтаться на месте, — продолжал Глеб раскручивать мне мозги в макаронины, которые я успешно заправляла пальцами за уши. — Только, когда ты признаешь, что виновата в случившемся сама, тогда ты сможешь сделать первый шаг, а за ним и второй, и третий… И жизнь пойдет вперед уже сама собой, но старт за тобой.

— В чем я виновата? — выпалила я реально зло. — В том, что мама умерла? Что отец кукухой поехал? Или что полюбила козла, который даже не пожелал сказать, что бросил меня. Месяц отнекивался, а потом я его с другой в сети увидела. Не сказать, извини, я ухожу…

— Извини, что я такой мудак, ты это хотела от него услышать? — Глеб действительно навалился на столешницу. — Зачем озвучивать объективные факты. Тебе легче, что ли, станет от того, что он признается в своей вине? Он же исправлять ее ну никак не собирался. Сима, я не понимаю этого вашего женского загона. Если парень бросает девушку в беде, то он сволочь и какие могут быть этому объяснения? Человек не то, что он говорит, а то, что он делает. Или не делает. Ну что ты как маленькая?!

— Вот ты героем себя считаешь? Да?

Я гордо вскинула голову, он гордо опустил свою и вцепился пальцами в свою целую, пусть и пустую чашку.

— Я себя считаю лузером. Я просто не хочу быть еще и мудаком, а я им стану, если брошу жену. Она в отличие от тебя ничего не может сама для себя сделать. Ее проблема и вне и в ней. И никто не хочет ей помогать. Она никому не нужна. Вот реально никому.

— Я тоже никому не нужна! — выпалила я раньше, чем сообразила, что сморозила.

— Ты нужна мне. Этого мало?

Мало? Нужна ему? Он уже палку настолько перегнул, что та сейчас выскочит и по мордам нам надает — причем, обоим.

— Тебе и Галя твоя нужна! — уже пошло-поехало отключение моего языка от мозга.

— Нет, она мне не нужна. И никогда не была нужна. Мне нужно было избавиться от бабы, которую грубо навязывали мне родители. Галя могла бы стать мне нужной, но, увы, не успела… У меня к ней нет никаких чувств, кроме жалости. А тут твои классики утверждают, что из жалости любовь не вырастает. Никогда.

— Меня ж ты тоже пожалел. Сам сказал… Парня мне самой не найти…

— Это другое…

— Ну, конечно, другое… Нормально жить по двойным стандартам. Ты про меня Гале тоже будешь говорить — это, Галка, другое. Интересно, что другое? Секс? Ребенок, которого она родить не может? Что еще? Что у нас с твоей мамой один размер колготок? Что другое?

Господи, я орала и не могла остановиться. Локти у нас обоих лежали на столешнице, лбы почти касались друг друга… Взгляды… Нет, рожи — перекошенные, как у борцов в армрестлинге. Только пальцы не сцеплены — мы досцеплялись ими в кровати до полного умопомрачения.

— Капроновые колготки безразмерные? Разве нет?

Вот это удар ниже груди, прямо в солнечное сплетение, солнышко ты мое чайного цвета! Я согнулась пополам, чуть не разбив лоб о столешницу, либо наоборот — по камню столешницы да моим кирпичным лбом.

— Что я смешного такого сказал?

А меня уже понесло, вынесло и унесло… Подальше от этих разговоров. Я встала со стула, скорее даже сползла с него, еле отлепив от кожзаменителя незаменимую кожу собственной задницы.

— Это нервное, не понимаешь? Ты расстроил меня, как гитару… Забыл?

Глеб не соскочил со своего стула, как и со спокойного тона. Видимо, дают о себе знать годы общения с умалишенной женой.

— Это был не я…

— Сейчас это ты! — я даже ткнула ему в грудь указательным пальцем, а потом сжала пальцы в кулак и оставила тот на голой груди. — Классика тем и классика, что всегда остаётся актуальной. Понял?

— Что мне понять? Надо…

— Что классического треугольника у нас не получится. Классика — это когда две бабы за одного мужика дерутся или наоборот два мужика из-за одной стервы готовы пасть друг другу порвать, а тут получается мужик-козел, который хочет на двух седлах одной жопой усидеть. Это тоже по классике, я просто парафраз сделала, своими словами пересказала, — стукнула я его кулаком в пустую грудь. — Чтобы тебе понятнее было. Не путать с перифразом. Им ты занимаешься — не называешь вещи своими именами, а блядство блядством и называется.

— Ты чувствуешь себя со мной шлюхой, что ли? — заморгал он ужасно невинно. — Из-за денег, да? Я ж от всего сердца…

— Пустого! — постучала я кулаком по его груди ещё раз, когда он уже держал мою руку за запястье. — Я себя чувствую дурой, а блядью тут ты являешься. Блядь может быть разного рода, в русском языке, представь себе, чаще всего она мужского. Жаль, в словарях этого не пишут. Приходится опытным путём доходить.

— Если бы я развёлся, отправил Галю к матери-алкоголичке, если бы присылал ей деньги на лекарства, даже если бы мне удалось отследить, куда на самом деле уходят эти деньги… Я был бы хорошим? В твоих глазах.

— При чем тут мои глаза? Я бы с тобой тогда, наверное, и не познакомилась. Повода у тебя знакомиться со мной не было бы…

— А тут был? — он подтащил мой кулак к губам, но не поцеловал.

— Да, найти ту, у которой в силу жизненных обстоятельств напрочь отсутствует чувство гордости…

Я замерла. Вернее, слова замерли на кончике моего языка, но я его не прикусила. Случайно, а могла — по телу прокатилась предательская горячая волна, когда костяшки моих пальцев исчезли у Глеба во рту. Как глупо он стал выглядеть: с подобным кляпом во рту, а может это действительно кляп? Чтобы не сказать то, что он действительно обо мне думает. Что? Не может мужик быть настолько тупым…

— Ты не представляешь, чего мне стоило к тебе прийти. Через что я перешагнула…

Он вынул кляп и обтер мой кулак своей горячей ладонью.

— Через себя ты перешагнула. Вся проблема в тебе. Я же сказал.

Я вырвала руку, чтобы ударить. На этот раз сильно, но лишь в отчаяние повисла в его руках, когда оба мои запястья попали в плен его стальных пальцев. Вместе с губами, хотя я и отворачивалась, но я же помнила, что голова у него, что неваляшка: туда-сюда вертится с безумной скоростью… И так же быстро я расплавилась в его руках, уронив свои ему на плечи. Тогда он так же безжалостно стиснул мне ягодицы, чтобы на синониме моей жизни остались следы от его словесного ремня. Почему он вдруг стал ниже — ведь не сидел больше на стуле… Это я сидела у него на руках, и его руки поднимали меня все выше и выше над его головой и нашим общим головняком, пока не опустили рядом с разбитой чашкой. Камень столешницы был ледяным. Холодок поднялся по позвоночнику и остудил голову. Немного. Совсем немного. Разума хватило, чтобы открыть рот и сказать:

— Это же кухня…

— А в России все решается на кухне.

— Какую проблему можно решить сексом?

— Любую… Если решать другими методами, то все вечно через жопу получается.

— Какой же ты грубый…

— Сама же сказала называть вещи своими именами. Пришла за сексом, получай его… Не за кофе же ты пришла…

— Глеб, не на кухне же…

— У нас все неправильно, давай хоть этим делом по книжке будем заниматься. В книжках про секс на столе много чего написано. А у тебя в стихах про секс много? Или тебе вдохновение нужно… Ну… Какие стихи растут у девочек из лопухов сексуальной неудовлетворённости?

Я сжалась вся, а не только плечи, которые он мне стиснул. Смотрела не в глаза, а ему в грудь. Сглатывала горький кофейный ком, а тот все не желал сглатываться.

— Ты мне таким не нравишься, — процедила я сквозь стиснутые зубы.

— А другим я тебе все же нравлюсь?

Вопрос? Утверждение… Он не отпустил моих плеч, чтобы поднять за подбородок. Он сам нагнулся, изогнулся, чтобы поцеловать. Не долго, не коротко, не так, как хотелось. Не так, как было до того… До этого разговора.

— Ты ничего не понял, — простонала я, когда большие пальцы его рук вошли мне под ключицу.

— Я не знаю, что понимать… Как понимать слова, которых нет в словаре? Ну что ты хочешь от меня? Ну не секса же! Не только секса… Чего тебе нужно?

— А если просто секса? — я сумела откинуть голову, заставила себя взглянуть в его злые, но такого тёплого цвета глаза. — Ты мне больше ничего и не предлагал.

— Я предложил тебе отношения.

— На два месяца?

— Это же не вещь с гарантийным сроком. Пока не надоест нам обоим. Почему так сложно пустить меня в свою жизнь? Она же пустая. Ты ничего не теряешь, кроме своего дурацкого достоинства. На кой оно тебе? Зарифмовать? Замариновать?

— А тебе зачем баба без достоинства? Если не для секса?

Он нагнулся к моему носу и произнёс медленно:

— Сима, мне не нужна баба. Мне нужна ты. Ты мне нравишься. Почему так сложно в это поверить?

— А почему тебе сложно поверить, что мне противно от сложившейся ситуации. Я хотела бы быть с тобой, но чтобы паспорт у тебя был чистым.

— Чтобы тут же испачкать его штампом?

Я промолчала. 1439f7c

— Если ты не стремишься замуж, то какое тебе дело до моего семейного положения? Ты у всех парней при знакомстве паспорт требуешь?

— Я ни с кем не спала до тебя… — выдохнула я ему в лицо, собирая в складки кожу на его плечах.

— А секс все меняет?

— Да, потому что у него могут быть последствия.

— Я обеспечу эти последствия, не переживай…

— А если нет?

— А если вспомнить, что некоторые через суд выбивают по две тысячи рублей в алиментах, то это меняет погоду? А она ему доверяла, он ее в ЗАГС повёл… Сима, ну что за бред? Ты реально веришь, что государство может дать гарантию в любви своим гражданам, веришь? Тогда вспомни историю с Госстрахом. Со вкладами в Сберкассе… Давай, дальше верь любимому государству! И не верь мне, кто с первого дня с тобой честен. Очень умное решение, Серафима. Очень. Умная ты девочка… Но не моя, видимо. Что ж… Хоть секс на кухне будет… В первый раз у нас обоих… Может, стишок какой под лайки сочинишь… Чтоб не думать, что зря пришла…

И он сорвал с меня футболку. Вот именно что сорвал. Отлепил ее материей мои руки от себя, а я держалась за него, как за соломинку, чтобы не упасть… в своих глазах. В его я уже упала. Или нырнула в тёмный омут его глаз. И утонула. Даже круги по воде уже не идут. Я не дышу в его объятиях, а ему в моих дышится прекрасно.