19. Без вина виноватая

— А ролик я все-таки смонтировал…

Глеб застыл на пороге ванной комнаты. Комнаты с ванной, полной лепестков роз. Да, сделал все, что обещал, все, что спланировал. Или у него просто привычка такая: обещать лишь то, что укладывается в его жизненные планы. Уложить в ванну меня, ободрать розы и выкинуть голые стебли в мусорку, вместе с разбитой чашкой. Ой, двумя. Вторую мы скинули — кто из нас двоих, не стали выяснять, да и не смогли бы, потому что в эту минуту являли собой единое целое.

— На счастье! — сказал Глеб, заметая на совок осколки.

А я собирала в этом время осколки собственного мозга, уткнувшись лбом в столешницу, ее край, которому не успел передаться жар наших тел. Вот что я делаю и с кем… И что выбрала в качестве лежанки — длинную барную стойку, свернулась на ней котенком с одним желанием уснуть и никогда не просыпаться в эту поганую действительность. Остаться бы в той, в которой мне было хорошо. В той, в которой тело способно существовать отдельно от мозга. Голова нужна, на ней губы, глаза, нос… Чтобы целовать и кусаться, чтобы выискивать за ресницами в глубине карих глаз страшный дьявольский огонек, чтобы раздувать ноздри, как обыкновенная сивая кобыла, для того лишь, чтобы вдохнуть с его шеи аромат леса, в который я послала мозг со всеми его «нельзя», «некрасиво», «что люди скажут…»

Да никто ничего не скажет, не узнает, не подумает обо мне дурного… Ну а что дурного в ванне с розами — она же не из шампанского, так что в аристократичности нас не обвинить. А в дегенераты я не позволю себя записать… Мне еще стих про секс надо написать, я же пообещала… Некрасиво не сдерживать обещания, данные такому человеку.

— Смотреть будешь? — спросил Глеб, когда я так и не открыла глаз, только сильнее вжалась затылком в большую надувную подушечку для принятия ванны с комфортом.

Не понимают люди, что ванна — это уже счастье, даже если шею холодит белый чугун. Когда я последний раз принимала не душ? Наверное, в младенчестве, когда училась плавать! Ванна — это же на час! Целый! А где взять целый час на себя, когда нужно успеть в магазин, убрать квартиру, выстирать белье, приготовить еду и… Написать стих и… Потупить в сети с виртуальными поклонниками. Это мой единственный отдых.

— Я тебе доверяю… — выдохнула я, испугавшись, что для просмотра клипа Глеб вытащит меня из все еще теплой, ванна у них с подогревом, воды.

— Доверять в сексе — это пустяк, а вот в виртуальной жизни последствия могут быть необратимыми, — пугал Глеб непугливую. — Меня Вконтакте нет, мне ничего не будет…

— Ну и мне ничего не будет… Простыня на месте и порядок… Тебя в кадре нет и отлично… Глеб, мне пофиг, неужели не ясно?

Ничего ему не ясно.

— Ясно, — не понимал он меня вообще. — Хочешь выпить?

Ну да… Выпить… Чтобы было точно, как в эротических фильмах. За маленьким исключением: за окном день, а не ночь.

— А мы никуда не идем? — спросила, чтобы не крикнуть, неси вина скорее!

Что там в песенке орал старый дедушка Коль, который был веселый король? Громко крикнул он свите своей: Эй, налейте нам кубки, да набейте нам трубки, да зовите моих скрипачей… Скрипачей не надо, я сама поскриплю…

— А ты за рулём, что ли? — усмехнулся Глеб где-то там, далеко.

И мне хотелось, чтобы он продолжал держаться от меня на расстоянии, потому что слишком часто сегодня не держал дистанцию… И мы слишком много толкались… Так ведь говорят автолюбители… И другие любители.

— Ты чего улыбаешься?

А я и не заметила, что рожа расплылась в улыбке без всякого вина.

— А тебе хочется, чтобы я плакала? — по-прежнему держала я глаза закрытыми.

— Только от счастья. Пусть и краткого. Я не рассчитывал, что с тобой будет так легко… Думал, месяц минимум помучаемся… А, выходит, управились с твоим телом за день?

Теперь рожа у меня точно стала красной. Без вина и без помощи горячей воды, которая подостыла, как и моя тяга к неожиданному любовнику.

— Глеб, я не приду завтра… Не проси. Это была классная неделя, это был классный день… Не порти его, пожалуйста, неотвратимостью завтра.

— А вдруг захочешь записать другой ролик? — вещал он все ещё где-то там, на границе моего сознания.

Сознания неотвратимости моего ухода из квартиры с ванной, полной лепестков роз.

— Я шла за сексом. Я не рассчитывала на ролик вообще. Но я счастлива, что он был, — говорила я правду, проговаривала ее вслух скорее для себя, чтобы отогнать всякие сомнения, как приклеившиеся к подбородку розовые лепестки.

— Секс? — ляпнул Глеб.

И мне пришлось рассмеяться, разрушив диким смехом романтику момента. Или его трагизм. Всей нашей ситуации.

— Ролик, — я проглотила горький ком. — Стих, гитара, кофе… Даже наша ругань. Я ни о чем не жалею. Возможно, лишь о том, что не могу взять с собой оба букета. Но неприятность эту я переживу… Мы переживем… Ты любил мультики про кота Леопольда?

— Ненавидел! Я играл песенки из него. И пел. Учитель музыки заставлял. А мама все это дело записывала. Для семейного архива. Хорошо, не делилась с многочисленными подружками, как делают современные мамаши. Я бы от стыда тогда сгорел. Но твой ролик шикарный. И я не лажал. Вчера вечером тренировался три часа, пока пальцы не перестали гнуться. Куда мне скинуть его? Могу заархивировать и на Гугл Драйв ссылку дать. А если достаточно доверяешь мне, можешь залогиниться в свой Вконтакт с моего компа…

— Я тебе доверяю. Вот нахрена тебе может понадобиться мой Вконтакт? Пиши номер моего телефона и…

Я назвала пароль.

— Любовные сообщения читать или ты боишься моей ревности? — проговорил Глеб совсем рядом.

Как понимаю, сел со своим макбуком на коврик у ванны. Открывать глаза только лишь для того, чтобы проверить местоположение его задницы, ни за что не стану. Не интересует.

— Читай, если не боишься помереть со смеху. Кто тогда о твоей Галке заботиться будет…

— Ну ты и коза… Лежишь в розах и все равно кукарекаешь!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Козы ме-ке-ке говорят.

— Ты не мышонок, не лягушка, а неведома зверушка…

Он поднял на ладонь пару лепестков. Я зажмурилась сильнее, потому что понимала, сейчас лепестки, вместе с водой, окажутся у меня на лице. Так и вышло. Ну хоть в чем-то он предсказуем.

— Тащи вино!

— Слушаюсь!

Глеб вернулся без вина. Глеб вернулся с гитарой. Пришлось вылезти наполовину из воды и облокотиться о плоский край ванны, как на подоконник — только перед глазами не скучный пейзаж новостроек, которые давно разменяли пятый десяток, а его глаза, чайного цвета. Эти глаза напротив, противно пел мой внутренний голос, хотя не сильно оттоптанное слонами ухо успело уловить мотив иной песни. Нет, не «Давайте жить дружно», а:

Я поднимаю свой бокал,

Чтоб выпить за твое здоровье,

Но не вином хочу быть пьян,

Хочу быть пьян твоей любовью…

Красивый голос, красивый мужчина и такая некрасивая ситуация, из которой один выход — уйти, пока ещё не больно, а просто обидно. Почему мы не встретились, когда мне было пятнадцать? Полкласса девчонок встречались с парнями, намного старше их, а я, дура, читала книжки…

— Слепая ярость…

Нет, она не слепая и она не мучит, она дает понять, что нам просто нужно смириться с неправильным ходом вещей и пойти разными дорогами. Ведь они у нас разные, как и социальное положение. Ты второй раз выбираешь девушку из нищей семьи — тебе так легче, проще откупаться от совести… А она у тебя есть и мешает тебе жить. Моя пока спокойна, но непременно меня замучит, если я ещё раз перешагну порог квартиры твоих родителей.

— И буду пьян я всякий раз, когда сомкнутся наши руки…

Мы точно в угаре, хоть и трезвые… Пьяные только пальцы, потому и хватаются друг за друга — перепутали костяшки с соломинками… Нет, мы утонули. Все. Тишина. Внутренние монстры молчат. Снаружи музыка и голос. Чужой. Ведь чужой же… Этот день не мог ничего поменять. Он лишь подвел итог моим душевным и телесным метаниям. Не мое. Не мой.

Ванна, лепестки роз, чарующая музыка и чужой голос. Вот все, что есть у меня в данный момент. Нет, не все. Есть еще бешено колотящееся сердце. Оно бьет прямо в стенку ванны и утроенным эхом отдается в ушах. Прекрати играть, прекрати петь, а то я начну плакать. Пальцы против воли нашли свои визави и сложились в сердечко. Я очень надеялась, что получилось не яблоко и не жопа…

Нет у меня умных глаз, как в песне, не осталось нежных слов для тебя. А у тебя для меня есть музыка, нежная и голос, твой, почти нежный. Уж всяко лучше моего. Он у тебя свой, а я говорю целый день чужим, взрослым, вежливым и порою даже надменным. Такая моя работа, и я с ней худо-бедно справляюсь. А с той, которую предлагаешь ты, мне не справиться… Никогда, потому что… Потому что это не то, о чем я мечтала в детстве. Это даже не кофе с Пашкой: по-детски глупо все вышло, но с моей стороны все было честно. Обожглась на молоке, буду дуть на воду… с лепестками роз.

Глеб продолжал петь. Чужие слова даются ему куда лучше собственных. А во мне визжит голос кота Леопольда — крути педали, пока не дали… Или та песня о чем-то другом? Терпи, терпи, терпи, когда тяжело… А если нет больше сил терпеть? Закончились… Что ты от меня хочешь получить? Тело? Волю? Душу… Чтобы я пришла завтра, послезавтра, послепослезавтра… По первому твоему требованию? Да?

— Да!

Сказала и замерла, не в силах понять, на какой вопрос дала ответ. Я его не услышала. Понравилась тебе моя игра — да, да, да… Или он спросил совсем другое, на что я не хотела, не могла согласиться…

— Вчерашнего не осталось. Но французское тоже неплохое…

Я выдохнула — он про вино! Какое счастье, что временная глухота не привела меня сюда еще раз… Еще за одним радостно-горестным воспоминанием.

— Правда, от него ведет. Как от любого Бордо. А мы ничего не ели…

— Ты боишься опьянеть? — спросила, улыбнувшись почти что не горькой улыбкой.

— Боюсь увидеть тебя пьяной…

— Никогда не увидишь.

— Никогда не говори никогда.

— Никогда не повторяй девушке банальностей.

— Но ты же говоришь мне постоянно одно и то же: не могу, не могу, не могу… Нет, нет, нет… Не хочу, не хочу, не хочу… Ты слышала, что маленькие дети не воспринимают частицу «не», а мы, мужики, вечные дети…

Глеб уже давно отложил гитару, но только сейчас поднялся из своей извечной позы по-турецки и по-свински потащил меня из воды. Не взял полотенце. Из тряпочек мне достались лишь его трусы, но они обтерли влагу лишь там, где как раз таки желательно иметь ее, если…

— Глеб, а вино?

— После… Не вместо же!

— Глеб, который час?

— Не поздний…

— Глеб, я мокрая…

— Я уже тоже… Придется раздеваться догола или донага… Как будет верно? Или как лучше?

— На кровати…

— Я про слово…

— Я про дело…

— Так голая или нагая?

— Я? Или жена Ивана Грозного?

— Какая жена?

— Хорошо, что не спросил, какого Грозного…

— Нет, какого хрена ты несешь всякий бред, когда целуешь меня?

— Мария Федоровна Нагая, не путать с Марией Федоровной, женой Павла Первого…

— Сима…

— Они меня завалили на экзамене по истории… Я не могла вспомнить фамилию Нагая. Помнила, что голая, а синоним из головы вылетел…

— Серафима… Ты можешь заткнуться?

— Пока не заткнешь, нет…

Ну кто сказал, что для хорошего секса надо хорошо знать человека? Может, совсем наоборот — не надо о нем ничего знать, чтобы получать с ним удовольствие, а не думать, что краду его у законной владелицы… Он спит с Галей? А если не спит, то с кем спит? Со случайными телефонными барышнями, вроде меня…

— Сима, ты что-то сказать хочешь?

Нет, только смотреть на тебя и больше ничего…

— Рассказать тебе стишок про коленку?

— Извини…

Он убрал руку с моей дрожащей ноги, а я думала, что его ладонь навечно станет колпаком для моей коленной чашечки.

— Я серьезно. У меня есть стих про женские коленки. Хочешь?

— Про нагие или голые?

Он смеялся, я тоже. Ну и память — думала, что забыл обо всем за полчаса разговоров с моими коленками.

— Сима, давай ты теперь будешь говорить со мной только стихами, а я в ответ буду только тебя целовать. Уверен, тогда мы достигнем в отношениях завидной идиллии.

— Глеб, у нас не может быть отношений.

— Пока ты нагая, у нас все может быть хорошо… А у тебя не то, что длинной юбки нет, у тебя даже колготок нет… Голь ты моя перекатная… Давай перекатывайся на сухое. Я принесу тебе сухого… Вина.

Ванна, вино, вина — все три слова начинаются с одной буквы, все имеют два слога, и следующий глагол «вали» тоже. Это я таким извращенным, а не изощренным способом пыталась убедить себя допить вино, одеться и уйти. Свалить, другими словами.

Свалить всю вину на себя за слишком короткий рабочий день в должности любовницы. Расстаться полюбовно — это искусство, мне пока еще не доступное за отсутствием опыта расставания. Меня же бросили! А сейчас бросали в мою сторону задумчивые взгляды. Полные муки? Нет, недоумения, а взгляды полные трагизма Глеб получал в ответ. Не актриса я, не актриса — моя дурь на лице прописана, но он не должен читать меня, он должен меня слушать. Я же телефонная барышня в конце-то концов, поэтому важно, что я говорю. Если вообще говорю…

Сейчас точно молчу. За столом нельзя разговаривать, а то можно подавиться. И умереть. Да, хотелось умереть. В старости мечтают помереть в своей постели, а в молодости — а я ведь, по меркам леди Винтер, еще так молода — умирать надо в чужой. Постели… Да, Глеб мягко стелит, но падать в собственных глазах очень больно… Напиться б да забыться. Только Глеб припрятал бутылку, отмерив мне ровно сто пятьдесят миллилитров сухого вина. Еще и разделил их между двумя бокалами. Принимали мы на душу грех до и после трапезы.

Глеб заказал обедоужин на дом ещё до того, как я выпила первый бокал почти что залпом, так у меня пересохло во рту и в груди от его неистовых поцелуев. Потом они сделались пьяными, но к счастью желудка первое опьянение прошло довольно быстро, и мы оказались за столом в столовой, а не снова в кровати или на диване. На нем мы сидели в обнимку перед экраном стоящего на журнальном столике макбука. Я не играла в буку, как сделала бы другая экзальтированная поэтесса. Я улыбалась, глядя на своё разнесчастное лицо и слушая будто чужой надрывный голос. Отлично! Прямо то, что доктор прописал для любителей незаслуженных лайков.

Или я их все же заслужила? И не одна я, а вместе с Глебом и его гитарами. Конечно, нам помогали розы, которые уже славно почили на дне помойного ведра, присыпав чашки, разбитые нашей неуклюжестью в любви. Фарфор жалко, цветы жалко, колготки тоже немного жаль, а потраченное время — нет, нисколько.

Губы будут помнить его губы, руки не забудут тепло его рук, ноги и в холодной пустой постели будут искать его ноги, ну и прочее, прочее, прочее… То место точно будет страдать, как сейчас зад, который ерзал на мягком стуле, точно на муравейнике. Да, меня кусали противные мысли о том, что ночью я буду завывать над поставленными нашему видео лайками, вспоминая все то, что осталось за кадром. За кормой, пожелав моему кораблю счастливого плавания по океану одиночества.

А если напишется стих, то подушку можно будет не стирать. Ну зачем я пришла сюда, зачем… Я же знала, что я не такая. И не жду трамвая, жду такси, которое Глеб вызовет в только ему известный час. Хорошо, что его дом далеко от метро, а то пришлось бы уволиться, потому что я не смогла бы ходить мимо его дома и не заходить… Даже зная, что его там нет… Как теперь забыть еще и то, что мы живем с ним в одном городе, мокнем под одним дождем, но мыслим совсем по-разному. Еще нужно будет удалить из телефона его номер, насовсем… И из памяти тоже, хотя это уже намного проблематичней…

Ну что же такое! Как повзрослеть? Где отыскать ту умную женщину, которая научит меня превращать прошлые романы в приятные воспоминания, а не заливать душу всякий раз кипящим маслом. Мои мысли, словно миноги — умирают на огне и истошно орут. Умирают и воскресают вновь, чтобы снова умереть… на медленном огне… Раиса Марковна советовала тратить время на себя — вот я и потратила, но оказалось снова не на себя, а на Глеба…

Неужели для себя — это только одиночество? Только один бокал вина, один кусок торта, одна чашечка кофе — одно, то самое среднего рода, во что я превратила свой первый взрослый роман. Почему? Почему голова моя так неправильно устроена? Почему нельзя оторвать и прикрутить новую? Почему нужно уходить и не возвращаться? Потому что так надо… Вот и все. Просто…

— Мне нужно идти…

Я посмотрела ему в глаза. Он и не прекращал смотреть в мое бледное лицо.

— Прости…

— За что? — перебил Глеб так яростно, точно испугался окончания моего простого «прости».

Слишком долго перечислять — поэтому просто прости…

— Глеб, ты для кого-то находка и ты обязательно этого кого-то найдешь.

Он не кивнул, но ничего и не возразил. Принял? Понял? Надоело? Так мне и надо… Вали уже, Сима… За окном темно. Как быстро наступил вечер. Но еще рано уходить с работы. До контрольного звонка папе еще целый час… Целый час! Такси не вызвано!

— А что если пройтись до Невского…

Говорю тихо, совсем тихо, одними губами… Кто не захочет, тот не услышит. Захотел услышать. Захотел!

— Дождя нет, почему бы и нет… Возьмем по дороге по кофе… Ирландскому, с виски…

— С Бейлис, разве нет? — вопрошает мой радостный голос.

Да откуда ты такой взялся!

— А какая разница?

Это ты на мои мысли отвечаешь или все о кофе печешься, до которого мне нет никакого дела, ведь ты не можешь не понимать, что я просто оттягиваю наше расставание, продлеваю свою нужность кому-то на лишний час. Лишний в нашем общении, но необходимый мне для того, чтобы выдохнуть и вдохнуть уже воздух привычного одиночества. Прогулки на свежем воздухе успокаивают, должны успокаивать, просто обязаны… Иначе почему я не бегу отсюда одна, а тащу тебя с собой?