20. Почти дура

Никогда раньше не замечала, как холоден гранит Невы — холоднее могильного камня. Никогда прежде не прижималась к нему животом, чтобы взглянуть на воду, за которой нет ничего, кроме покоя. Вот и в моей жизни через десять минут наступит полный штиль. Десять минут… А, может, через пятнадцать, которые потребуются мне, чтобы пересечь Дворцовую площадь, закрыв глаза на целующиеся пары, пригнуть несгибаемую голову под аркой Главного Штаба и, точно подстегнутая плетью, добежать до станции метро Адмиралтейская. Так точно, товарищ Адмирал, к свободному плаванию готов! Готова…

Живот прижат к граниту, гвоздики прижаты к губам. Я спряталась за ними, будто за веером, но не ради кокетства, а чтобы Глеб не увидел моих дрожащих губ.

— Хочешь стих?

Вопросик на засыпку, что ли? Чего так долго молчит? Я даже успела испугаться, что Глеб произнесет, теперь для нас запретное, слово «секс». Нет, этот стих пока не написан и совсем не уверена, что будет…

О чем мы говорили все эти полчаса, пока медленно брели по набережной? О бреде, всяком: разносортном и низкопробном. О том и о сем. И толком ни о чем… Немного о литературе, немного об истории, немного… Нет, много говорила только я, а он в основном молчал и если даже не слушал, то умело держал лицо заинтересованным, хотя… Он уже как бы незаинтересованное лицо. Я сказала «нет», он принял отказ в другом свидании без слов и вздохов. А так…

Да какая разница, какое у него душевное состояние! Я вижу его последний час, в последний раз… До внутренней пустоты этого человека мне нет никакого дела. Он не мой, не мой и точка!

— Про Неву? — удивил он меня вопросом.

— Не только. Про Питер. Хочешь?

— Хочу.

Хочешь, получай и не говори, что тебя не предупреждали всякие там арбитры изящества, что у меня косые рифмы… Зато голос красивый, им и беру. Всяких телефонных принцев. Жаль только не пою. И на гитаре не играю. Тогда бы сама клипы клепала и получала заслуженные лайки.

— Ты не город мостов. Ты не город дождей. Ты не город дворцов и больших площадей…

Голос не дрожал, дрожали лепестки гвоздик, продолжавших играть роль веера. Ещё дрожали ресницы и крохотные, но такие жгучие слезинки на их изгибе. Подправила макияж перед выходом — тушь не должна подвести: не прощу ей такого предательства!

Никаких слез! Явных или неявных. Мы должны расстаться на веселой ноте. Он не должен знать, как мне плохо. Он же хотел, как лучше — повеселить. Вот и я в ответ буду веселить его дурацкими рифмами. А мою дурацкую рожу пусть не видит. Как хорошо, что в руках целый букет! Одной калле было б не справиться с непосильной задачей сохранения моего лица.

— Ты не город великих российских сынов. Ты не город, который сто бед перенес. Ты не город, который нельзя позабыть. Ты не город, который нельзя разлюбить. Слишком много имен тебе было дано. Для меня же приемлемо только одно. Я могу, не боясь показаться смешной, называть тебя просто: ты — город мой. Невозможно любить, невозможно забыть, но возможно тебя до небес возносить. Ты умеешь быть хмурым, умеешь ворчать… Забыла… Там дальше было про зонты… Из рук можешь их вырывать…

Глеб вырвал букет и уставился мне в лицо. Дождя нет, а оно мокрое. Губа дрожит, она дура, ее не закусить.

— Давай свалим на два дня из любимого города? Я хочу с тобой хоть раз позавтракать. А потом уже уходи себе на здоровье…

Глеб сказал это очень резко, и глаза его были так же холодны, как и голос, а сам он вообще теперь расплывался… Дура, ну зачем ты ревешь? А он, он чего так смотрит, будто собрался отхлестать меня по щекам веником…

— Мы зонтик забыли, — сказал, не дождавшись от меня ответа на свое совсем не заманчивое предложение.

Носовой платок тоже был нами благополучно забыт. Где и когда, наша любовная история умалчивает, зато точно будет помнить, как Глеб голой рукой утирал горючие слёзы моей нагой души. Какая наглость… С его и моей стороны, мешать людям совершать вдоль величественной реки романтический променад, не менее величественный. Или величавый…

— Тучки-небесные и я тучи разведу руками не одного же авторства? — наклонился Глеб ко мне с улыбкой, и я смогла рассмеяться, пусть и через слезы.

Наверное, из-за слез он и не поцеловал, а просто прижал реву к груди. А, может, просто Глеб не любит соленое. Я не заметила, досаливал ли он за столом… И соль — белая смерть или белый яд, и меня им отравили, и я умерла — для мира и для себя. Упала замертво в раскрытые для меня объятия. И как дальше жить?

— Сима, я ведь серьезно про два дня. Да хоть в Выборг или во Псков, поближе к поэтическим местам, так сказать.

— Говорят, там все равно аллея Анны Керн закрыта для прогулок, липы падают… — пробубнила я ему в плечо, обслюнявив плащ.

— Значит, не поедем в Пушкинские горы. Зато в Выборге есть красивая библиотека, шедевр современной архитектуры… — шептал он мне на ухо.

— Не могу. Не надо…

Я попыталась отстраниться, но он хлестнул меня по спине букетом и замер. И я замерла, но дышать не перестала, наоборот согревала горячим дыханием его грудь. Плащ для такого жара не помеха.

— Не надо что?

Он спросил, я промолчала.

— Плакать тоже не надо. И говорить «все» не надо… И вообще нужно уехать от проблем подальше. Проверено. Помогает. Не хочешь в Выборг, махнем в Москву?

— Глеб, нет, не могу…

— Это не отношения, не бойся, — продолжал он обжигать мне ухо горячими губами и сильнее давить на спину рукой, держащей букет из гвоздик.

Цветы входили мне в спину гвоздями. Было больно, очень больно.

— Это совместный побег от реальности. Мы вдвоём и новый мир вокруг. Ну, соглашайся! Всего два дня. Видишь же, что за один я не сумел тебе понравиться, — заканчивал он уже не мягко, а смеясь. — Ты что же предлагаешь, отстать?

— Уйти, просто уйти…

— Уходишь ты, кажется, а я тебя провожаю… В твой старый мир. А хотел до основания и потом… Надоело реконструкцией старья заниматься. Нужно сносить все хотя бы до фундамента и новое строить. Сим, давай вдвоем новый мир построим, а? У меня даже проект есть, только зарифмовать осталось…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я толкнула его в грудь! Он убрал руку. Ту, с букетом, и гвоздики теперь смотрели в асфальт, лишь случайно сухой в конце сентября.

— Не надо, Глеб. Не трать на меня время…

— Уже потратил…

— Деньги? — вырвалось из меня с горечью.

Пришлось получить цветами по мордам, но я поймала букет и зарылась во влажные лепестки пылающим лицом.

— Какая же ты дурочка, Сима. Почти дура… Поехали в Москву! Ну когда ты там последний раз была?

— Ещё в школе, — ответила я из-за цветов. — Глеб, я не могу уехать… Из-за папы. Однажды поехала к подруге на дачу днюху отметить и… Вечером папа позвонил сказать, что давление и неотложку вызвал. Какое тут с ночевкой! В электричку и обратно. Без торта.

— Сим, а может его на профилактику в больничку положить? Я договорюсь…

— Надеюсь, ты шутишь. Это низко.

— А не низко взрослой дочери жить не давать? Не низко? Ну, хочешь я с ним познакомлюсь? Тогда он отпустил тебя ко мне жить?

— Он не может жить один. Глеб, хватит… — пыталась я унять его пыл. — Я тебе не подхожу по многим пунктам.

— А я тебе подхожу. Ну, давай, что ли, к тебе перееду? На твои законные восемь метров.

Я рассмеялась — и грустно, и весело.

— Ко мне? Ты не представляешь, что такое двухкомнатная в корабле!

— Прекрасно представляю. Я ж строитель.

— Но точно не представляешь, что такое мой папа.

— Точно не хуже моей жены. Сима, ну это все решаемо, понимаешь? Папы, квадратные метры…

— И жены?

Он не прекратил улыбаться, но улыбка сделалась малость резиновой.

— Это не решаемо, увы…

— Вот это все и решает в наших отношениях. Глеб, мне нужно идти. Я дальше сама. Мне папе надо позвонить. Типа, с работы вышла. Скоро буду. Спасибо за кофе. За оба кофе. За неделю спасибо. А дальше я сама…

Чуть отвернулась, уже сделала шаг в сторону, но не отошла, не все еще сказала:

— И ты сам. Пока. Пока…

А теперь бежать, пока снова не разревелась.

Она ушла, и телефон молчит… Она — это я, но бывают моменты в жизни, когда о себе хочется говорить исключительно в третьем лице, быть сторонним наблюдателем, вылезти из своей чужой шкуры, забросить привычные не свои тапки куда подальше, чтобы не возвращаться в свою скорлупу, не вариться в собственном соку… Не желать иметь с этой дурой ничего общего. Говорить о себе как о постороннем легко, а вот стать другим человеком невозможно. Я понимала, что так будет, что все повториться, что классика она и есть классика, а все мужчины одинаковы и мысли о них тоже…

Хорошие стихи забываются, плохие навечно выжжены в груди горькими слезами:

Три года стихотворению. Ложь, где я здорова? Четыре года, как больна неизлечимо. И достаточно было недели с Глебом, чтобы пережить этот ужас сызнова. Не должно было быть так больно, ведь Виноградов для меня никто. Я рассталась не с ним, а с мечтами вновь почувствовать себя женщиной по мановению чужих пальцев. Не получится. Это кладбищенские цветы, Глеб принес их мне на могилу. А так не хотелось вновь умирать… Это больно, мучительно больно быть погребенной заживо, когда из-за слез невозможно дышать. Еле сумела сказать папе элементарное приветствие. Тут тоже ничего не изменилось. Очередной посыл в аптеку.

— Папа, пришли мне дозировку эсэмэской, а то я забуду…

Он забыл, как посылать сообщения, никогда не знал, никогда не хотел запомнить… Я обязана все запоминать или останавливаться, вызывать на телефоне «ноутс» и записывать… Там только сохраненные файлы с наименованиями лекарств. Я скоро стану фармацевтом, как мама, без всякого профильного образования.

Телефон молчит. Прошло десять минут. Не позвонил. Глеб. А так хотелось, чтобы позвонил. Отпустил — молодец, но… Позвонить. Не знаю, сказать «пока», ведь не сказал… Специально отказалась от такси. В нем один на один с собой, ещё вдохновение накатит… А в метро люди, много людей, много жизней, чужих, с которыми ты никак не связан. Лица вечером хмурые, даже у парней с букетами в руках. Подсчитывают убытки, что ли? Или радостные эмоции в нынешнем мире просто не в чести?

Я рассматриваю всех поверх цветочного веера — прячу за ним мокрые глаза. Теперь выйти из метро и первым делом достать телефон. Не позвонил. Но мне нужно селфи, чтобы вытереть глаза. Теперь его рук нет, использую свои пальцы. С этого дня и впредь. Зачем я изначально соглашалась на встречу? Зачем? Ради секса, так получила его и молчала бы. Пусть бы он думал про завтрашнюю встречу, я же изначально знала, что ее не будет, что предложенные отношения не для меня. У меня же не было цели обидеть Глеба. А если и была, то обиделась я — на себя. Не смогла остаться с ним даже на два месяца, так ведь и не пыталась. Ведь сказала себе твердое «нет» еще за первым глинтвейном. Почему же так больно? Потому что это не из-за Глеба, это из-за меня… Из-за того, что ни один парень на моей плоскости не желает подойти ко мне и познакомиться.

Ну что: высказалась? Стало легче? Нет… не та тема. Собиралась писать про секс, а выдала снова про его отсутствие. Будешь писать? Не буду. Забыть и не вспоминать. Но как сказал Мишенька, забвенья не дал бог, любить не доставало чувства… Какие чувства можно испытать к человеку за один день? Только если раздражение. За то, что влез в душу без стерильных перчаток. Теперь сердце загноится и из меня еще долго — может снова целый год — будет вытекать злобный яд…

Ты этого хотел, Сима? Но ты это получила, потому что была дурой. Потому что знала, что к нему идти нельзя. Купить валерьянки? Или уже что-то посильнее? Бутылку водки в соседнем магазине, а здесь ограничиться аспирином?

— А вы уверены, что вам нужна такая сильная дозировка? Вашему папе это врач так назначил?

Врач? Да когда он последний раз был у врача! Он сам себе назначает лекарства по медицинскому справочнику, которых в домашней библиотеке миллион. Может, конечно, советуется на кладбище с мамой или она с фотографии кивает на правильное название.

— Не знаю.

— Тогда уточните сначала у врача, — сказала пожилой фармацевт сурово. — Я не могу продать вам такое сильное лекарство.

Ну вот, сейчас будут разборки с папой. Мало мне было сегодня разборок с Глебом.

— Папа, ты не должен сам назначать себе лекарства!

Я смотрела не в глаза отцу, а на полированный темный стол, на котором лежал старый аппарат для измерения давления. И стояла ваза с гвоздиками. Хрустальная, и я чувствовала себя в этот момент такой же хрустальной и старой — еще один взгляд от папы, слово, даже просто вздох — и сердце мое вдребезги.

— Если эти не действуют, надо провериться, понимаешь? Ты всегда доверял маме, так почему сейчас не доверяешь фармацевту с советским образованием? Эту дозировку без назначения врача пить нельзя, ясно? Папа!

Он посылал меня обратно в аптеку, и это звучало, как посылание на три буквы.

— Папа, в твоем возрасте самолечением заниматься нельзя.

И нельзя говорить со стеной.

— Папа, сходи хоть к терапевту, сдай анализы…

— Там сейчас все бабки с дач приехали… — первое, что я услышала от отца после моей нравоучительной тирады.

— Давай в частную лабораторию сходим? Это не так дорого, — врала я, понимая, что дороже нервов не существует ничего, а мне их сегодня сожгли немало представители сильного бессильного пола от мала до велика.

— Кредит решила взять? Опять? Богатая вдруг стала? — смотрел он на меня с необъяснимой злобой.

— Папа, я заработаю. И у меня на сейчас есть деньги. Пожалуйста. Потом будет дороже, сам не понимаешь, что ли? Если мама с медицинским образованием за собой не досмотрела, то нам надо быть в сто раз осмотрительнее. Давай я попытаюсь с больничкой договориться? Ляжешь на десять дней на обследование, тебе подберут новые препараты…

— Нет! — выкрикнул отец так, точно мне на голову собрался свалиться паук.

Я даже присела, точно абажур поймала. Сменили люстру — хрустальную с висюльками перевесили ко мне, потому что папа не разрешал торчать у него в комнате и все это перемывать даже раз в год. С чего вдруг такая перемена? Старость, глубокая старость и такой же глубокий маразм.

— Я не лягу в больницу! Лучше сразу на кладбище!

— Папа!

Ну да, я уже слышала, что маму угробили врачи — целый год выслушивала и думала, что сейчас отлегло, затянулось и не болит.

— Пап, а если это будет знакомый врач?

У меня не было знакомых врачей, и мысль о предложении Глеба я сразу отогнала. Да и какой Глеб — я с ним больше не встречусь, даже если повод будет именно такой. Я сама найду врача: еще не знаю как, но найду. Все-таки у нас народа много: кто-нибудь да что-нибудь знает, это не пятьсот рублей из бюджета достать, никому не придется ужиматься. Хотя объясняться с коллегинями завтра все же придется. Скажу правду — телефонный принц, встретились, не понравился, разошлись. Третий блин комом для Серафимы в порядке вещей, никто не удивится. Удивленные были только лайки под клипом, а из Барнаула — тишина.

— Папа, ну пожалуйста, соглашайся!

Голос уже дрожит: они оба решили довести меня до слез. За что так меня не любить!

— Я больше вообще не попрошу тебя ходить в аптеку. Никогда.

Вот — оплеуху словесную получила. Огрызнулся! Будто плюнул в лицо. Спасибо, папочка!

Я вышла, закрыла дверь и порадовалась, что отнесла цветы сразу к папе — сейчас бы выкинула их в помойку, а вазу — в окно, чтобы хоть как-то слить негатив, захлестнувший меня в конце самого дурацкого в моей жизни дня. Господи, хочу ванну, с пеной и с бутылкой… Как в «Интердевочке», никогда еще я не чувствовала себя такой грязной… Швырнула всю одежду в стиральную машину. Папа не выйдет из комнаты, можно пройти в ванную голой.

Душ. Горячий. Мочалка. Мыльная. А я все равно грязная. Не придумали еще щетку, которую можно засунуть в рот и выдраить горло и душу до блеска. Пока нет проблеска разума — я сжала телефон. Никакого сообщения от Глеба. Как добралась? Почему не написала? Все? Смирился. Все. Кончено. Разве не этого я хотела? Не про это талдычила весь день. У нас не может быть отношений. Никаких. Их и нет больше. Пойдет к следующей. А я к кому? У меня теперь и принца из Барнаула нет. Наверное, ему не понравились мои обнаженные плечи… Или розы были не того цвета, не подходили к моим глазам — красным от слез.

Даже сейчас смотрю в запотевшее зеркало над раковиной и реву. Не умываюсь — просто драю лицо полотенцем, точно корабельную палубу. Так я же в корабле! (3303c)

Полотенце не сняла, так и рухнула на кровать лицом в подушку. Вся постель мокрая будет. Так она весь день была подо мной мокрой. С одним отличием, мне в ней было тепло, а сейчас безумно холодно. Избавиться от полотенца, бросить на пол, точно грязную тряпку — душ не помог, меня теперь только бензином можно отмыть. За месяц-два ежедневных поездок на работу через весь город. Обратно в колесо, обратно в нормальную жизнь без всяких двойных стандартов. Только бы не сорваться и не купить «Русский стандарт». Женский алкоголизм не лечится, как и женское одиночество, наверное…

Снова в телефон, снова новые лайки и куча «спасибо» от меня. Где ты? С кем ты? Да нигде, да ни с кем… Кто это играет? Никто, так, знакомый… Бывший. Да, можно смело говорить, что бывший. Цветы были? Были. Ресторан был? Был. Секс был? Был. Даже прогулка по городу была. Чем же не отношения? Как же Глеб не бывший?

Но сейчас я поумнела. Хотя бы до той степени, чтобы не постить подобные стихи. Эти строки написаны для него, только он их никогда не прочтет. Никогда. Как много в этом звуке для сердца женского слилось, как больно в нем отозвалось…