21. Прости, мама

С утра со мной не говорил никто — даже Муза. Музе я была благодарна за молчание, как и отцу, впрочем. Я приготовила для него обед и ужин. Все, как всегда, только я была сама не своя. Внутри все дрожало — наверное, оборванная струна сердечного нерва. А дело в общем-то в гитаре… Нет, нет, молчите, Музы, вас нет… Больше нет, я устала выдавать шлак за шлаком, заставляя людей лайкать мой бред из жалости, из-за безделья… Из-за котиков в ленте по соседству. Промахнулись пальцем, бывает… У всех бывают такие дни, не накручивай себя, просто осень, просто дождик за окном, просто иногда глаза плачут сами по себе без видимых на то причин… Ну чего убиваться по Глебу? Какое ты имеешь моральное право так себя не уважать?

— Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Говорила долго я в сердцах…

Губы шевелились. Черт, они шевелились, и я не была уверена, что говорю шепотом, вдохновение рвалось из меня под напором пожарного крана, и я на всякий пожарный закрыла кухонную дверь. Еще Козьма Прутков говорил, что невозможно заткнуть фонтан.

— Верила, тебя возненавижу, затирая след твой второпях. Протирала память мокрой тряпкой, смоченной в фонтане горьких слез, и на дверь все пялилась украдкой: вдруг тот лифт тебя ко мне привез! Тишина… И пахнет валерианой. Кружку с чаем я твою об пол, а потом метлой ее поганой вымела как сотню страшных зол. Память по себе ты мне оставил, паклей выстелил навек мою кровать. Для мужчин нет в жизни жестких правил, если бабу хочется…

Я заткнула себе рот, не договорив то, что рвалось из груди горьким комом. Я села на стул. Схватила свою чашку и хрясь ее об пол. Пусть лучше чашка! А не сердце. Чашек много. Сердце одно… И почему в нем только одно… И снова в рифму, и снова хочется заткнуть рот, но надо ли? Как в Смешариках, не помню кто сказал: давайте называть вещи своими именами. И мужчин — своими, а не теми, которые дали им при рождении. Все младенцы лапочки, а потом из них вырастают настоящие… Нет, я не буду обижать свиней, из них хотя бы получается неплохой бекон, а из мужиков — ничего. Даже развлечения на один день не получилось.

— Папа, я ушла!

Ушла в себя окончательно. Мне с собой хорошо. И только с собой.

— Кто это был?

— Да так… — отвела я взгляд от Настюхи. — Он… Вычислил, где мы сидим. Сумасшедший! Еле послала…

И еле удержала слезы. Слова сдержать намного легче.

— Может, написать Деду Морозу записку? — пытаюсь шутить, чтобы как-то унять резь в глазах.

— Ну, до Нового года далеко, — не понимает моей боли Настюха. У нее-то телефонный принц оказался действительно принцем. — Самайн скоро. Лучше у мамы помощи попроси.

Вот же выдала!

— Сима, я серьезно. Ты что, в Деда Мороза веришь?

Я мотнула головой. Но и в помощь мертвых родственников тоже не верю.

— Сима, сходи на кладбище. Станет легче. Ну и, может, с папиным давлением все устаканится.

Я поделилась с Настей тем, чем можно было делиться. Я жаловалась на папу всегда — иначе бы моя грудь и голова давно переполнились негативом и лопнули.

— Во сколько закат? — спросила я тихо, смотря в свой монитор.

— В половине седьмого.

— Я уйду в половине шестого, ничего?

— Иди, конечно. Я напишу, что ты полный день отработала, не переживай.

Я не переживала. Как-то все к двенадцати часам перегорело. Еще саднило в груди от горячего пепла, но это были мелочи по сравнению с утренним пожарищем. Может, конечно, мне помогло запостить свой сопливый экспромт в поэтическую группу. На предложение озвучить этот стих, я ответила, что подумаю. Подумаю, что ответить потом… Можно наложить фоном чужую музыку. Можно отыскать в сети звуки бьющейся посуды. Можно побить старую… Хоть что-то не будет напоминать о маме… Только станет ли от этого всего легче?

Я не пошла от метро пешком. Даже с моим резвым шагом не успею до темноты. И цветы поломаю. Решила не обогащать бабулек у кладбищенских ворот. Купила букет на выходе из метро. У тех же бабулек. Астры. Пять штук. Одну оставлю себе. Не хочу объяснять, куда мне четыре.

Я замерла у оградки, не сразу открыла калитку. Знала, что та скрипит. Купила папе смазку, а он так и не опрыскал петли. Гвоздики уже на месте. Папа уходит отсюда не позже пяти. Сколько там цветов, меньше пяти? Проверять не стала. И заходить не стала. Нагнулась и положила новые цветы на край поребрика. Все пять — я же пришла к маме, как к живой. Постою на пороге — на чай напрашиваться не буду. Если присяду на скамеечку, уже не встану — прореву до полной темноты.

— Прости, мама…

Не знаю, за что просила прощения. Всегда же есть, за что… И это самое тяжелое слово — не у многих поворачивается язык его произнести. А иногда достаточно этих шести букв, чтобы избежать многих бед. Неотвратима только смерть, все остальное можно изменить. Знать бы, как и для чего. Для чего я пришла? Сказать прости за то, что прихожу так редко или потому что не сумела за четыре года стать счастливой? Но как… Ты же не успела меня этому научить, мама. Быть счастливой не значит быть с кем-то… Быть счастливой значит быть в ладу с собой. А ты сам — самый сложный человек, с собой почти невозможно сладить. И толку?

— Сима, тебя твой принц ждет, — читаю сообщение от Настюхи. — Что ему сказать?

Обалдела? Ничего! Ничего говорить не надо. И отвечать ей не надо. Пришел… Упрямый. Пришел. С каллой, наверное. Знал, что не отверчусь. Ухвачусь за его руку и пошло-поехало. Мама, ты уберегла меня от этой ошибки. Спасибо, мама, что я к тебе пришла. А теперь мне пора уходить. Пойду тихим шагом. Ноги жутко болят — и без каблуков, и без выбившегося наружу гвоздя. А я так и не выбилась наружу из своего панциря. Настя, ну что ты такая настырная!

Вытащила из кармана телефон, но не остановилась. Еле иду все равно. Можно на ходу ответить.

— Дождись меня. Я заберу тебя с кладбища.

Настя! Ты зачем ему сказала? Зачем?

Глеб, ты козел! Не спросил, забрать тебя? А решил без меня, за меня… Ну и тащись теперь зря через весь город. А меня на кладбище больше нет. Я — живая.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Ты чего звонишь? — приняла я все-таки вызов, хотя почти минуту вслушивалась в позывные своего телефона.

Я ведь добрая. Я ведь не хочу, чтобы по моей вине другие люди страдали. Жгли своё время, бензин и нервы. Ещё и загрязняли окружающую среду выхлопами не из возбужденного мозга. Мысли, облеченные в слова, конечно, тоже токсичны, но не токсичнее углекислого газа. К тому же, прямого действия и не трогают непричастных к нашим недоотношениям людей. Да, я могу немного пострадать на благо народа: сама же позвонила. Тогда, неделю назад.

Сама бы ответила и сейчас. Через минуту через эсэмэску — проглотила бы ком злости и обиды и ответила. Но минута для Глеба слишком много. Он ждать не любит. Позвонил. Повторил текст эсэмэски. Я сделала вид, что ее пропустила.

— Я уже у метро. Не надо меня забирать.

— Мне нужно отдать тебе каллу.

Идиот, да?

— Глеб, мы вчера обо всем поговорили. Удали мой номер. Пожалуйста.

— Пожалуйста, оставайся у метро. Я сейчас приеду. Яндекс говорит, что даже с пробками двадцать пять минут. Подожди, пожалуйста. И я отвезу тебя домой. С ветерком.

— Нам не нужно встречаться.

— Сима, нам нужно поговорить. Просто поговорить. Возьми нам два кофе на вынос. Или один. Для меня.

— Глеб, мы все уже сказали друг другу.

— Сима, я ничего тебе не сказал. Мы вчера не говорили. У нас времени не хватило поговорить, — усмехнулся сам себе засранец! — А сегодня я хочу с тобой поговорить. Серьезно. И не о нас, Сима, так что не бойся, — и снова смешок, хотя не понимаю, как пропустила слово «лопата». — Мне нужен твой голос, — и его голос вдруг действительно сделался серьезным. — Он очень успокаивает взвинченных людей, я тебе говорил про это?

Ага, взвинтился и все никак не развинтится, не успокоится. Что ему надо?

— Глеб, что тебе надо?

Лучше говорить прямо или хотя бы прямо спрашивать. На прямой ответ от него я, впрочем, не особо рассчитываю, но попытка не пытка, хотя… Любой разговор с ним — это пытка. Не только моральная, но и физическая: сердце заходится, пальцы деревенеют, даже в глазах двоится. Это от усталости. Как же я от него устала…

— Чтобы ты меня дождалась, — Ах вот, что ему надо! — Я уже еду. Я все скажу на месте. Ты меня дождешься? У меня черный ауди. Номерной знак сказать?

Я непроизвольно улыбнулась. А он пошутил так плоско намеренно, хотя, возможно, и считал, что мне будет смешно. А мне с ним давно не смешно. Мне, можно сказать, даже страшно.

— Сомневаюсь, что сейчас сюда съедутся все черные ауди Питера, — пытаюсь шутить так же топорно, как и он. Похоже, получается. Улыбнулся там у себя в Ауди, а у меня в ухе хихикнул. — Глеб, зачем тебе это надо?

Можно уже начать говорить со мной нормальным языком? А не языком жестов на расстоянии!

— Сима, позвони папе. Скажи, что на час задержишься. Наври что-нибудь. Не знаю… Ну скажи, что тебе после мамы нужно погулять. Это ведь правда, Сима. Тебе нужно отойти… От вчерашнего, от сегодняшнего. Мы слишком много сказали друг другу лишнего. Калла все слышала. Может, сунуть ее в урну от греха подальше?

Шутки как-то не в ту степь ушли.

— Убрать свидетеля? — снова против воли улыбнулась я. — Жестоко.

— Как в лучших российских детективах. Сима, я куплю тебе сто лилий, если ты поможешь мне в одном деле. Не бесплатно.

Снова про деньги? Снова?

— Каком? — спросила уже без улыбки.

К счастью, ее отголоски не передаются по сотовой связи.

— Дождись меня.

Приказ? Тон точно приказной. Не просит. Настаивает. Не ждёт ответа «нет».

— Я уже сказала тебе «да», — выдала на этот раз нервно, пытаясь проглотить снова вылезшую откуда-то эту дурацкую улыбку.

— Не слышал, чтобы ты сказала мне «да», но рад, если ты об этом подумала. Думаешь ты куда больше, чем говоришь. Это отличие женского мозга от мужского…

— Ты снова сегодня психиатр? — заскрежетала я зубами из-за того, что так легко дала себя уломать.

— Нет, если бы… Сима, мне много чего надо тебе сказать. Но все будет сумбурно. Я всю ночь не спал и сегодня мне еще мозг вынесли на объекте.

— Тогда езжай домой и ложись спать.

— Поеду. После тебя. Сима, это очень серьезно.

В ушах щелкал сигнал поворотника. Глеб общался со мной по громкой связи. Связи… Только у нас любовной связи нет и не будет. Что ему нужно?

— Глеб, давай хоть в двух словах…

— Сима, не по телефону. Уже двадцать минут. Сима, может, я ждал тебя всю жизнь, а ты двадцать минут подождать меня не можешь?

Смеётся, а мне уже давно не до смеха. Мне холодно, голодно и страшно… Снова с ним встречаться. Снова. Зачем? Чтобы плакать по новой? Потом… Сейчас, конечно, мы будем целоваться. Я не смогу сказать нет, не захочу… Я ведь уже не сказала, хотя могла спокойно не ответить на звонок… Я все могла, но ничего не сделала. Пусть делает, что хочет: приезжает, звонит, выкидывает каллы в урны, пьет кофе, купленный мною, но все же на его деньги… Он получает то, что хочет… Не легко, не по щелчку пальцев, доказывая истину, что истинное удовольствие достигается лишь через тернии и женские терзания.

Ну и что я опять себя извожу? Помню, в школе на скучном уроке химии я написала на листочке в клеточку о другой химии:

Десять лет прошло, а то и больше — детские мечты так и не сбылись.

Бросаться под колеса — некультурно и опасно, и я подходила к черной машине медленно и грациозно с двумя стаканчиками кофе. Из-за двух стаканчиков кофе. Один неверный шаг, и на моем плаще появятся два огромных пятна и новая дыра в бюджете, потому что кофейные пятна с почти что белой ткани не выводятся. Чем серый не белый? Он белый, просто заношенный… Но не до пятен, не до кофейных. О чем я думаю? О чем угодно, только б не о человеке, для которого предназначался второй стакан. Даже мысленно не хочу называть его мужчиной. О мужчине я бы с удовольствием подумала.

Как мужчина Глеб мне понравился. Поэтому так и щемило сердце — два сердца: одно, которое билось в груди, и другой, пульсирующее чуть ниже пупка. А мозг думал о Глебе как о человеке. И от этого человека меня начало подташнивать. Или от запаха кофе, который на голодный желудок противопоказан. Врачами и здравым смыслом. Хотя останься во мне хоть на грамм здравомыслия, передо мной чудесным образом не открылась бы сейчас передняя пассажирская дверь. Это ж надо было быть такой дурой, чтобы остаться его ждать! Мораль всех сказок такова, что любопытство — порок, и вообще в моем случае смертный грех.

В Европе когда-то давно кофе называли турецкой кровью. Сейчас в одноразовых стаканах плескалась моя черная кровь. И я покорно отдавала себя в лапы вампиру. Глеб забрал у меня из рук оба стакана и, пока я садилась в машину, подбирая полы плаща, поставил их в подстаканники между нашими креслами. И это все, что было между нами материального, а из духовного: воздух в салоне автомобиля был наэлектризован до искр. Наверное, они снопом вылетели из моих глаз и застряли в железной груди водителя. Его ничем не прошибешь. Вот чего улыбается?

— А говорила, больше не встретимся, — сказал вместо приветствия.

Хотя все ласковые слова мы сказали друг другу по телефону. Мы вообще, кажется, все сугубо важное способны передавать только голосом, когда нам не мешают взгляды и руки… И губы. Я еле вывернулась и ударилась локтем о ручку двери. Почему машины делают такими маленькими! Да и я сама вдруг почувствовала себя беспомощнее младенца — по щелчку пальцев исполнила все, что этот гад попросил. Вопрос открытый — что еще попросит и что еще исполню, ведь в его обществе я теряю всякую возможность отказывать.

— Я все сказала, — проговорила я, не зная, как должна реагировать на подобное приветствие или скорее продолжение телефонного разговора, цель которого, вне всякого сомнения, была просто меня заинтриговать.

Ради чего? Вот этого поцелуя? Или еще одного свидания? Еще одной попытки уговорить? На что? На два месяца? На жизнь? Если и не всю, то на ее лучшую часть, переданную ему в личное пользование на безвозмездной основе. Потому что разве женское достоинство имеет цену? Когда женщина назначает цену своей свободе, его у нее уже нет. Достоинства. Никакого…

— Папе позвонила?

— Да, — не собиралась я распространяться о том, как и что снова наврала отцу из-за непонятно кого.

Я уже начала напоминать себе того пастушка, который кричал ради шутки «волки», а когда волки действительно напали на его стадо, никто не пришел на помощь, потому что не поверил. Если папа верит мне сейчас или молча проглатывает мою ложь, то потребуйся мне свободный вечер в будущем ради тайного свидания уже с желанным мужчиной, он не отпустит — устроит неотложку или чего похуже. Скандал? Да нет, папа не скандалит, доводит меня молча. Это Глебу Виноградову нужно говорить, чтобы доконать меня окончательно.

— Я не знаю твой адрес. Честно не знаю, — проговорил Глеб, опуская палец на экран компьютерной системы машины.

Я назвала улицу и дом. Номер квартиры не нужен — я же не собираюсь приглашать его на чай. Мы кофе попьем в машине. И напьемся без вина, но не до такой степени, чтобы лобызаться. Поорем друг на друга и довольно.

— Сима, я хочу, чтобы ты встретилась завтра с девушкой по имени Ирина. В нашем ресторане у Мюзик-Холла. После работы, в половине восьмого. Я закажу для вас столик.

— Зачем?

— Столик зачем? — усмехнулся он, смотря мимо меня в боковое зеркало, поджидая безопасный момент, чтобы вклиниться в беспрерывный поток машин.

В мою жизнь он уже вклинился и намертво засел в груди. Это же не от глотка кофе так больно? Я специально схватила стакан, чтобы Глеб не вздумал опять лезть с поцелуями. Написано же: горячо, опасно… Вот у меня в груди сейчас опасно горячо. К чему бы это?

— Ты понял, о чем я. Я не хочу ни с кем встречаться. Мне без разницы, какой повод.

— Ты даже не хочешь спросить, кто такая Ирина?

— Мне без разницы. Я не собираюсь ни с кем встречаться по твоей указке.

Да, да, и жить по твоей указке не собираюсь. И с тобой жить не собираюсь. И с собой жить мне стало вдруг до ужаса некомфортно.

— Это та девушка, которую я попросил присматривать за Галкой.

Решил сказать, скажу обязательно. И плевать, что она не хочет ничего слышать. Хоть уши затыкай — может, хоть при наглядной демонстрации поймет, что достал! Нет, не поймет. Он же не на меня смотрит, а на дорогу. А у меня и без его взгляда мурашки по коже. В машине тепло, а у меня, даже с кофе, ощущение, что в морозилку залезла. Ага, для трупов, живых! Но он все делает, чтобы я наверняка копыта откинула. Коза-дереза, блин, тут нашлась… Но как стать настоящей козой, к которой всякие козлы на пушечный выстрел не подходят! Невыполнимо, наверное, для того, кто рожден не скакать, а ползать.

— Мне до твоей жены нет никакого дела, — отчеканила я, пялясь в габаритные огни.

Красный свет — Сима, куда ты прешь! Сима, остановись… Ну не просить же Глеба остановиться и высадить меня? Могла бы вообще не садиться в машину. Передала бы, как курьер, кофе в открытое окно и пошла в метро с чувством выполненного долга. Долга перед собой — снова стать умной и не дурить.

— Еще вчера было дело, а сегодня нет.

— Мы расстались вчера, забыл?

— Ты с моей женой не знакома и не думаю, что вам нужно знакомиться.

— Глеб, ты идиот?

Как хорошо не смотреть друг другу в глаза!

— Мать говорит, что это мое второе имя. Сима, это не про мою жену. Это про твою работу. У Ирины тоже, как у Галки, ревматоидный артрит, но у нее с головой порядок и в этой голове она год уже как вынашивает идею создания центра для таких же молодых больных. Почему-то считается, что артрит — болезнь стариков, но сейчас, кажется, все когда-то старческие болезни омолодились. Ну, это навсегда, это не лечится… Только можно поддержать организм и замедлить процесс. Но для начала нужно принять новое положение дел и полностью перестроить свою жизнь. Для этого людям нужна поддержка, и… Ирина говорит, что через интернет поддержку не найти. Все эти форумы только больше вгоняют в депрессию, и она мечтает, чтобы было место, куда приходили бы люди для консультации не с врачом, а… С братом или сестрой по несчастью. Ирина очень сильный человек, ты ее послушай… Я не хочу пересказывать, у меня не получится. Она хочет, чтобы это не было клубом анонимных алкоголиков, а скорее координационным центром, который сводил бы людей вместе. По интересам, по симпатиям… Она даже йогу хочет там вести, потому что говорит, что спорт, на который безумно тяжело решиться, дает ей силы жить дальше. Ну и… Я подумал, что нам нужен человек… Ну, как нам… Я в этом не участвую. Я просто договорился о помещении. Ну и отец через друзей пробил какое-то финансирование. Ну вот, если бы ты взяла на себя роль координатора, отвечала на звонки, общалась с потенциальными спонсорами…

Я уже совсем заморозилась в его машине. От его слов.

— Почему я?

— Потому что у тебя красивый голос. Сима, неужели тебе нравится спрашивать, какой сотовой связью вы пользуетесь? Я обещал тебе зарплату? Она будет. И трудовой договор будет. Уверен, что сейчас ты работаешь без оформления. Я прав?

А ты разве вообще допускаешь, что можешь быть не прав?