22. Ангелозависимость

Минут пять мы ехали в тишине. Хотя какая может быть тишина на вечерних питерских улицах и в смятенных сердцах! Все друг другу сигналили, и головой я понимала, что нужно быстрее извиниться, пожелать удачи с центром и уйти. Теперь уже окончательно и бесповоротно.

Очередной поворот машины. Как замечательно, что у транспортных средств существуют поворотники, чтобы предупреждать о маневре. Предугадать следующий шаг человека практически невозможно. Хотя что уж там — все предсказуемо до банальности: вытащил хромую собачку. Только твоя собачка, Виноградов, хромает на все четыре ноги и поэтому стоит на месте!

— Глеб, это очень похвально, что ты заботишься не только о родных больных людях, но и о посторонних. Но я не чувствую в себе психологических сил ввязываться в подобное дело. И еще раз тебе повторю — между нами все кончено, и я не вижу возможности работать с тобой бок о бок ни при каком раскладе.

— Я не собираюсь там появляться.

— Все равно.

— Сима, сказать, почему Галя в больнице сейчас?

— Ты сказал, что она в санатории.

— Я соврал. Она в больнице. У нее обострение… Тебе ничего не даст ее диагноз, но она теряет связь с реальностью, когда ее эмоции поднимаются выше какой-то там внутренней шкалы. Эмоциональный всплеск может вызвать как радость, так и печаль. Ну, в общем… Она согласилась на развод, а когда я все оформил… Ну, я же имею право подписывать за нее все документы. Когда штампы были поставлены, у нее началась настоящая истерика, и я пообещал, что никогда с ней не разведусь. Но… Сима, открой бардачок. Там лежит мой паспорт. Можешь посмотреть. Я официально разведен, но неофициально я должен для ее спокойствия считаться ее мужем. Понимаешь?

Я ничего не понимала. Не понимала, зачем полезла в бардачок и взяла паспорт, зачем открыла его на странице, которая в моем была пустой.

— И как ты собираешься от нее это скрыть? — продолжала я держать его раскрытым у себя на коленях. — Ты же сказал, что между приступами Галя абсолютно адекватная. Она что, паспорт не посмотрит? Ни твой, ни свой?

Глеб зажмурился. Боже мой, он зажмурился за рулем. Я видела это, потому что зачем-то повернула к нему голову, не дождавшись, когда машина остановится на красный свет светофора. Наверно, почувствовала, что он плачет. Ну да… Иначе так часто не моргают.

— Об этом я думаю которую ночь. И я не знаю, что делать. Она… Она может нормально ко всему отнестись, вспомнить, что мы договорились развестись. После большого количества таблеток она станет на время апатичной. Но потом… Я не в состоянии гарантировать ее адекватную реакцию. Она не агрессивна, она… Галя просто теряет связь с реальностью, и в домашних условиях невозможно привести ее в норму. Я, наверное, скажу, что остановить бракоразводный процесс уже не смог, но я не смогу сказать ей, что у меня серьезные отношения с другой. Ну… Жениться заново я не смогу. Во всяком случае, не сейчас. Да и… Я не повторю свою ошибку. Я для начала хотя бы узнаю, с кем собираюсь жить…

— А это возможно сделать?

Он усмехнулся — я видела это по его профилю.

— Не знаю. Ну, что? Ты не хотела встречаться с женатым. Ну, для тебя я не женат. Для остальных я буду женатым на Гале. Тебя такой расклад устраивает?

— На два месяца? — сказала я со смешком, нервным.

— Ну… Через два месяца нужно будет как-то начать вести с Галей переговоры относительно Ирины. Она боится остаться одна, без поддержки. Ну… Это только при условии, что ты готова жить со мной. Иначе мне не имеет никакого смысла уходить от жены. Бывшей.

— И на каком основании ты уйдёшь? И куда? Типа, к маме?

— Типа, да. Видела же, они даже комнату мне приготовили… Ну, скажу ей, что устал. А я реально устал. С родителями жить не в кайф, но… Я тоже теперь не в состоянии жить один. Я… Боюсь сорваться. Мамины опасения не напрасны. Там, в игре, хоть ясно, что надо сделать, чтобы перейти на следующий уровень, а тут… Только понятно, как свалиться в яму. Я уже вырыл себе глубокую… Сима, я могу жить у тебя. Галя никогда не пойдёт к моим родителям проверять. Сима, не бросай меня, пожалуйста. Я не в состоянии пережить это один. Потом меня выкини, если я тебе не нужен…

Он ни разу не скосил на меня глаз. Смотрел вперёд. На дорогу или на своё отражение в стекле? Я-то видела себя, как в зеркале. Обезумевшая идиотка, вот кто я такая…

— Или ты выкинешь меня, когда тебе перестанет быть нужна сиделка?

Глеб усмехнулся. Совсем как-то грустно. Но опять не посмотрел на меня. Будто по телефону говорим. Без видеозвонка.

— Я сомневаюсь, что выживу без сиделки. Вон твой отец без твоей матери не может. Мы, мужики, бабозависимые. А кобели, кстати, — особый вид зависимости. К счастью, не мой случай… Сима, дай мне шанс. Я хороший. Меня просто уронили на пол.

— Ты не плюшевый мишка. Ты ёжик. Ни головы, ни ножек.

— Поцарапал, да? Не собирался целовать, вот и не побрился. Увы, не сдержался. У меня уже ангелозависимость развилась. Говорил же, это навсегда. Ну, стоит игра свеч или нет? Будешь моей девушкой или нет?

— Пока не поздно, дай же мне ответ, молю тебя униженно и слезно, далекая, смотрящая мимозно: да или нет? Ответь — да или нет? Поэзно «да», а «нет» — оно так прозно! Это Игорь Северянин.

И это не был его вопрос или мой ответ. Это так я выходила из нервного оцепенения.

Глеб не открыл рта. Глеб ждал.

Сердце билось или не билось — не знаю. Но ладони точно вспотели, и я поспешила бросить злосчастный паспорт обратно в бардачок, с глаз долой. Еще бы выкинуть его владельца из сердца. Так бьется или нет? Мертво? Захлебнулось кровью, которой обливалось всю последнюю неделю? Зачем он это сделал?

— К чему был весь этот цирк? Начиная с вранья про твое семейное положение во время анкетирования! — я не задавала вопрос, интонация не усилилась к концу фразы, все слова прозвучали ровно, ровно высоко.

— Будто я один тебе врал во время этих дурацких опросов! Нет, не врал… Сказал же, что штамп в паспорте ничего не значит. На какое семейное положение себя чувствуешь, такое оно у тебя и есть… Хочешь все по порядку расскажу? Точно на допросе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Мне не интересно! — выплюнула я в стекло, которое, точно мухи, облепили первые капли дождя.

Даже небеса плачут надо мной. От смеха!

— Было бы неинтересно, не задала бы вопрос. Или с языка сорвалось? По привычке? Сима, хватит злиться. Ты, кажется, получила то, что хотела. Меня неженатого. Мать последние пять лет этого добивалась и только сейчас добилась. Чем только мне не угрожала. Увольнение — малая из зол. Обвинила меня в том, что все проблемы со здоровьем у отца из-за меня. Я ей сказал, что нужно было еще детей рожать. Тогда точно хоть один да не разочарует… Сима, ты тоже чувствуешь, что разочаровала отца?

— Нет, — буркнула я, хотя «брошенная дочь» раздражала папу очень.

— Я отца разочаровал во всем. Начиная с игр, заканчивая своими рабочими успехами. Всех мои проекты устраивают, а для него я снова схалтурил. Короче, мы долго перебрасывались обвинениями, угрозами, шантажом… Это было очень некрасиво, но я не понимал, как можно было так обойтись с единственным ребенком. Мы начинали жить с моей бабушкой, и потом мои заявили, что Галя сжила ее со свету. Ну, типа бабушка дольше бы прожила, если бы я не устроил ей в доме лазарет. И когда Галка ребенка потеряла, мать тут же начала эту бракоразводную кампанию — она говорила это прямо при Гале, не выбирая выражений. И мне кажется, что мать приложила руку к прогрессу с ее болезнью. Ладно, я не жалуюсь, так… С ее легкой руки я повзрослел. Ну… Я пытался уйти от отца… Год мыкался, поэтому не понаслышке знаю, сколько платят не по блату. Обратно он меня брал только с чистым паспортом. Мы тогда как два барана бодались, и он сдался. Как раз, когда я был на грани того, чтобы прекратить наш с Галкой брак. И вот снова впрягся. Отец так заваливал меня работой, что дома я в лучшем случае до дверного коврика доползал. Галка всегда была нелюдимой, а тут в четырех стенах окончательно сдала. Что-то менять уже было поздно. Мы все сделали ошибки. Мать поняла, что можно жать и дожала меня в итоге. И в итоге я послал ее подальше и забил на свой день рождения. Нет. Я даже прилетел в Вильнюс, но из аэропорта не вышел, купил билет Эйр Балтик в Хельсинки и напился. Решил, да пошли они все — Галка выйдет из больницы, и я снова на ней женюсь, как она того хочет. Видно, это мой крест. Уволит меня отец, да и черт с ним. На лекарства и жратву как-нибудь заработаю, а в остальном ужмемся. Мать названивала весь день. Я лежал и сбрасывал ее звонки раз за разом, а потом позвонила ты… Не знаю, какой черт дернул меня ответить. Ангел, наверное… Серафимчик…

Сейчас Глеб повернулся ко мне, пусть всего на долю секунды, но я успела увидеть его блестящие стеклянные глаза.

— Мать эту Ирину нашла. Она тоже не сухарь и не зверь. Понимает, что мы все равно с этой Галей повязаны, но можно как-то попытаться освободить меня от нее. С этим предложением я тоже ее посылал… До твоего звонка.

— И чем тебя так увлекла мобильная связь? — не смогла я удержаться от злорадства.

Где-то там, глубоко в сердце, я радовалась — но радость эта была черной, очень черной, чернее самой черной ночи…

— Ничем. Мне понравился твой голос. Я хотел скинуть твой телефончик маме. Ну, в центре кто-то должен отвечать на звонки. А потом… Честно, в меня как бес вселился. Я сам ужасался тому, что говорил, но уже не мог остановиться. Уверен был, что ты не придешь в театр. Но ты пришла. Тогда я весь спектакль пытался убедить себя, что ты мне не нравишься. Когда понял, что бесполезно, попытался загрузить тебя так, чтобы ты сбежала и сама заблокировала мой номер. Черт, ничего не получалось… Решил сказать правду, но понял, что ты мне не поверишь… В другую минуту думал, ну она же не дура, чтобы мне верить. Потом ждал, когда ты наконец свалишь… Даже после секса думал, что быстро оденешься и сбежишь, чтобы я не выгнал. Я вот честно думал, что ты ни на грамм мне не веришь: просто тебе тошно без мужик, вот ты и подхватила мою игру. А потом я понял, что мне тошно без тебя. Сима, ну мы же пытались друг от друга избавиться. Но у нас не получилось. Может, это судьба?

— На два месяца? — выдавала я на автомате, как раньше заезженная пластинка.

У нас проигрыватель долго исправно работал на даче. Все детские сказки я слушала на нем.

— Да хоть на два.

— Я для этого обязательно должна встречаться с Ириной?

— Ничего ты не должна. Это вообще со мной никак не связано. Это только, если тебе интересно. Иначе я сам пойду с Ириной на встречу.

— А вместе никак?

Он снова скосил на меня глаза.

— Нет. Мне кажется, она будет меня стесняться. Или о Гале говорить. Я не хочу мешать мух с котлетами. Центр центром, он не для Гали. Галя — это реально тяжелый случай. Ты не понимаешь, что такое в двадцать восемь лет осознавать, что тебе нужна сиделка. Вот реально сиделка.

— И как эта Ирина собралась центром заниматься…

Это не вопрос. Это я пыталась прощупать подводные камни лжи в таком его складном рассказе.

— Ну… Пока Галя не совсем беспомощная днем. Просто ночью… Понимаешь, нужен рядом человек. Пусть даже подруга, чтобы не чувствовать себя в вакууме своей болезни. Может, тогда она и меня отпустит ментально. У нас же не любовь, у нас зависимость. И даже не созависимость. Но, Сима, я пытаюсь быть с тобою честным до конца. Галя не может пропасть из моей жизни насовсем. И я не думаю, что ты хочешь ее в качестве подруги… Я все понимаю. Но хочу верить, что это не тупик. Если это нужно нам двоим, то вместе мы найдем какой-то выход. Он ведь должен быть… Сим, ну ты же понимаешь, что нельзя пнуть лежащего?

— Но ты с ней развелся… — я не поворачивала головы.

— Я слабак. Уставший слабак. Мать меня сломала. Я не пытаюсь перед тобой рисоваться. Я тот самый мишка с выдернутыми лапами. Ты можешь вытереть об меня ноги и пойти дальше. Я ничего не смогу с этим сделать. Но ведь лапы можно пришить? На что-нибудь мои руки да сгодятся. На гитаре сыграть, нет? Мать всегда говорила, что гитара поможет мне понравиться девушке. Может, мать хоть в чем-то была права? Давай еще ролик запишем, а? Ну почему ты молчишь?

— Думаю, — буркнула первое, что пришло на ум. — Думаю, почему все это происходит именно со мной…

— Сим, я не самый плохой мишка. Ты говорила, что тебя штамп в моем паспорте останавливает. Только штамп. А теперь что?

— Твое вранье. Чего ты решил, что я должна сейчас тебе поверить?

— Сейчас не верь. Паспорт ты видела, я свободен. Остальное… Ну, повстречайся со мной. Поймешь, где я вру, а где привираю…

— Глеб, у меня у папы давление, а он не хочет к врачу… — выдала я и сама не поняла, как…

Как вдруг на тему папы соскочила.

— Поговорить с ним? Могу прямо сейчас. Хочешь?

Это был самый мой безумный поступок — пожалуй, это вообще был мой самый безумный день. Ну, другие я уже не помню. А что забыто, того и не было.

Я набрала папин номер. Он ответил.

— Пап, я минут через пятнадцать буду дома. Я не одна приду, — добавила тут же, не дав ему даже «хорошо» сказать. «Хорошо» на продолжение фразы я и не ждала. — Если не хочешь, можешь не выходить к нам. Мы чай попить, — выдала я, чувствуя в горле кислый кофейный ком. — Если тебе нужно время, то мы в машине посидим и поднимемся через полчаса.

Он что-то ответил, да? Я не поняла. Кровь стучала в висках, пылала у меня на щеках.

— Ну что? — спросил Глеб, когда моя рука с телефоном легла мне на колени.

— Не знаю. Не поняла, — горело во мне все, даже язык.

— Тогда придем через двадцать пять минут. Через десять пошлешь ему сообщение, что мы в пробке застряли.

— Глеб, что мы делаем?

— Ничего. Идем пить чай. Кофе был жутким. Не тебе в укор, а общепиту. Сим, ну чего ты нервничаешь? В крайнем случае, мы делаем глупость. Поверь, мы с тобой за эту неделю столько их наделали и пока живы-здоровы.

— За вчера, — буркнула я, понимая, что краснеть дальше уже некуда.

— Вчера наоборот мы делом занимались, — не краснел тот вовсе. — Ролик записывали. Применяли наработанные в детстве скилзы. Тьфу, навыки… С тобой же нельзя англицизмы использовать, верно?

— Почему? У меня даже стишок есть…

— У Симы на все есть стишки, — смеялся Глеб надо мной в открытую.

— Все, больше их не получишь…

— Я даже поцелуя сегодня не получу, потому что небритый. И потому что рядом будет папа. Мы с пустыми руками, да?

— С пустыми стаканами.

Я даже не заметила, как он выпил свой кофе. Все смотрела строго вперед.

— Их мы до урны донесем. А что с каллой делать будем?

— Ну, теперь я могу принести ее в дом.

— Ну, меня еще могут за порог выставить.

— Сначала впустить должны…

Господи, было бы смешно, если б не было так страшно. Сейчас еще ничего, полбеды, а вот уедет Глеб домой, мне вынесут мозг по полной.

— Оставайся с ночевкой. Чтобы ты не по проекту знал, что такое двушка в корабле. А завтра отвезешь меня на работу и домой переодеться заедешь. К маме, — добавила, вдруг испугавшись, что он скажет, что ему в бабушкину квартиру ближе.

— Сима, ты рискуешь папиным здоровьем. У него давление. Про свое мужское здоровье я промолчу.

— Не оставайся.

— Вот возьму и останусь.

Глеб включил поворотник. Правый. Но мы же еще не доехали!

— Я бутылку куплю. Мы по трезвому друг друга не выдержим.

— Глеб, папа не пьет. А тебе за руль завтра.

— Мы на нее будем смотреть и облизываться. Иначе будем смотреть на тебя. И хотя бы я точно буду облизываться.

Он потянулся ко мне: думала, сейчас ущипнет за коленку. Это же как за косичку дернуть. Ошиблась — Глеб просто забрал стаканы. Выкинуть — как и всю горечь из наших отношений. Если получится. Если у нас вообще получатся отношения. Проблема-то никуда не делась. Глеб прав — паспорт не решает ничего. Штамп — это бумажка, а бывшая жена — реальный и тяжело больной человек. Женщина. А женщины не умеют прощать, даже если очень этого хотят.

Глеб обернулся реально мигом и бросил мне на колени пакет — тяжелый. Я сунула в него нос: бутылочка маленькая.

— Я брал исключительно по дизайну, нам же на нее смотреть, — ухмыльнулся он. — Бутылка будто с листиком внутри. Никогда не пил с морошкой. И видимо не судьба. С тобой мне больше шампанское нравится. Хотя нормальные мужики бы меня засмеяли, но я в ряды нормальных и не записываюсь.

Пока он записался в ряды моих ухажеров. Они были бы стройными, если бы можно было совместить реального с виртуальными, а так Виноградов получался одним единственным.

Я открыла дверь парадной своим ключом, а вот во входную дверь позвонила — ну, чтобы дать папе собраться. С духом! Пусть берет на приготовление столько времени, сколько ему нужно. Дай ему вечность, все равно бы не хватило.

Нам открыл старик. Вот действительно старик. Даже старее того, с кем я вчера ругалась из-за таблеток. Глеб поздоровался первым. Я — второй. Отец буркнул что-то, кивнул и отступил от двери. Ну да, чтобы кому-то зайти в нашу скромненькую прихожую, кому-то другому нужно уйти в кухню. Но и свои плюсы у этой тесноты имеются: можно спокойно представить мужчин друг другу, не напрягая связок.

Напрягали мы сейчас только нервы. Все трое. И все нервы, которые намотали на колки… Ну, об этом уже стихотворение было, не страшно спугнуть Муза. Хотя Глеба уже, кажется, ничем не напугаешь. Даже отсутствием второй пары мужских тапочек. Пошел в носках.

Прижимая к груди несчастную каллу, лишь чудом спасенную из урны чистосердечным признанием Глеба, я провела потенциального цветочного убийцу на кухню. Да так стремительно, что не дала папе возможности ретироваться, хотя и не имела в планах отрезать ему пути к отступлению. Стол пустой. Ничего — посидят и за пустым, любуясь бутылкой водки.

— Я не пью крепкие напитки, — прошептал отец совсем потерянно.

Не пьет. Это мое счастье и спасение. Никогда не пил. Ну, с момента знакомства с мамой, она же таблетки ему продала на всю оставшуюся жизнь. А если б запил…

— Это для атмосферы, — Глеб придвинул водку к самой стенке, стол упирался прямо в моющиеся обои под окном. — Я тоже не буду. Мне утром за руль.

Утром… По глазам видела, как до папы с трудом и через боль доходит значение услышанного. Пожалела его, пояснила:

— В дождь не хочу отпускать его через весь город. И завтра тоже дождь, так Глеб хоть меня до работы подкинет.

Про завтрашний дождь я просто так ляпнула. Прогноз не проверяла. Ну а какой осенью прогноз…

— А… Понятно… — кивнул отец, хотя явно не понимал, что происходит.

Хотя пытался, но не мог. Я поставила между ними высокий стакан с моим цветком — пусть им любуются, а не бутылкой, и не друг другом.

— Пять минут до ужина. Мне просто разогреть.

Остальное я уже разогрела. Подогрела. И сожгла все мосты. Они пылали, как и мои щеки. Как и папины. Особенно ярким было пламя на фоне его жидких белесых висков. А у Глеба наоборот еще явственнее проступила щетина. Блондинистые волосы не спасают, оказывается.

Стандартные вопросы скоро начнутся? Когда вы познакомились? При каких обстоятельствах? Кем работаете? Какие у вас планы относительно моей дочери? Серьезные?

Серьезно, что ли, думаю, что папа сумеет начать с Глебом разговор? У него опыта нет. С Пашей говорила мама, и он все врал…

— Папа, я тебе уже рассказала, что мы познакомились с Глебом в театре, — нарушила я тяжелую тишину, гремя голосом и тарелками.

Сколько дней прошло с начала знакомства? Считать папа же не разучился. Какая распущенная молодежь пошла! С корабля и сразу в постель. Ну, немного наоборот… Сначала в его постель, а потом я уже его в свой корабль пригласила… Папочка, прости, но какой у меня выбор?

Глеб догадался мне помочь — начал обсуждать корабли. Строительные. Так и на профессию переключился. А потом, через звуки работающей микроволновки, я услышала, что он и про развод сказал. Неужели папа спросил, а что это вы до сих пор не женаты? Мог спросить? Не мог… К чему это Глеб тогда ввернул? Но назад не отмотаешь. Он уже сказал, он уже здесь, и микроволновка пикает — готово. А что готово-то? Кашу едят по утрам, а я с вечера заварила, не расхлебать…