23. Принц на черной лошади

— Я хотел с тобой позавтракать, и вот… Мне теперь просто страшно мечтать. Рядом лежит ангел и подслушивает…

Ангел лежал, но не слушал. Уверена, нас подслушивали из-за стенки, но Глеб уткнулся губами мне в ухо и шептал так, что, не знай я скудное богатство его мыслей, и не разобрала бы слов.

— Если ты сейчас не уснешь, то мы проспим завтрак, и мечта останется мечтою, — попыталась я вернуть его с небес на землю, то есть в довольно узкую кровать и под короткое ему одеяло.

Я-то ноги подожму, а он? Закинет их на меня? Да, именно это и сделал, трогая пальцами мне пятки. Я не боюсь щекотки, дергаюсь совсем от другого, а другого, как и предполагала, приведи я мужика на свою законную треть квартиры, у меня не будет.

— А я не против. Мечтать приятно…

И приятно щекотать меня и заставлять дергаться. Ему не нравится страдать в одиночку — нужно и меня вовлечь в процесс вынужденного воздержания. Не мог спокойно лечь в кровать, подставить мне плечо и спать. Так ведь показывают романтическую ночь в фильмах для домашнего просмотра. А у нас именно такой, с папой за стенкой. Нужно было проверить, принял ли он старые таблетки от давления.

— Поговорить с папой про врача? — не унимался Глеб.

— Ты еще не имеешь права здесь командовать. Спи, пожалуйста. Мне завтра работать. Еще и вечером непонятно с кем встречаться. Глеб, пожалей меня.

— И не подумаю, — пустил он в ход губы, лишая меня и зрения, и слуха. — Ты еще не то от меня вытерпишь… Ты не представляешь, во что ввязалась, но я рад, что мне попалась такая рисковая телефонная барышня.

— Я еще могу передумать…

— В любой момент. Говорил же, что штамп формальность. Кто хочет уйти, уйдет. Кто хочет, останется. Сима, я просто не могу уснуть. Я на автомате который день функционирую. Но ты спи, если можешь. Я могу и на пол пойти, если мешаю…

Мешаешь? Я мечтала совсем не о завтраке, а вот так на ком-нибудь спать всю ночь. Или не спать… Мечтать о несбыточном, радоваться тому, что сбылось. Это реально моя первая ночь с мужчиной. Все остальное случалось днем или вечером. Хоть поздно, но я должна была вернуться домой. Но представить, что теперь вот так будет каждую ночь, я не могла. Пока не могла… Я ведь тоже всю неделю жила на автомате. А, может, и все четыре года.

Глеб, что ты сотворил с моей жизнью? Со своей, с Галининой, даже с жизнью моего папы… В его возрасте не спать ночью очень тяжело. Но он не спал. Спал ли он утром? Или не вышел к нам просто из вежливости или из-за стеснения, чтобы не делить места общего пользования. Щетина на лице Глеба стала еще жестче, и я потирала впадинку на подбородке. Ее малость саднило.

Мы все же ночью целовались. И не малость, а очень много и долго, пока наконец не отрубились… Или не отрубили в себе все остальные, не дававшие нам спать, инстинкты размножения. Даже если умножить все это на жесткость матраса и короткое одеяло — все равно эта ночь была не самая ужасная в жизни, потому что мы провели ее вдвоем. Глеб еще в первый разговор сказал, что вдвоем мы бы не скучали. Он не обещал, что вдвоем мы хорошо выспимся.

— Глеб, ты вообще как ведешь машину? — зевнула я, отвернувшись к стеклу.

— На автопилоте. Я же сказал тебе. Но кофе был вкусный.

— Глеб, ты мне всегда врать будешь?

— В моем нынешнем состоянии любой кофе — амброзия, так что я не вру. Надеюсь, твой папа будет пить чай.

Он не усмехнулся, и я не усмехнулась. Перед выходом из дома постучала к отцу и даже открыла дверь. На мое сообщение, что мы уходим, он спросил:

— А во сколько придете?

Придете… Множественное число. То есть Глеб уже данность? Ночь пережить и добро пожаловать в семью… Так, что ли?

— Поздно. Или… — тут во мне заработал отключившийся ночью мозг. — Я останусь у Глеба.

— Понял.

— Пап, я позвоню.

И мы ушли. И непонятно к точке какого невозврата дошли за это утро. Калла осталась стоять в стакане. Даже края белых лепестков не подсохли. Чудо какое-то. От всего сердца, что ли, куплено? Оно есть, что ли, у Глеба?

Ирине он позвонил из машины. Ну не свинство ли вот так запросто менять человеку планы на вечер…

— Это рабочая встреча, — отрезал Глеб. — Работа отменяет все личные планы. Так что готовься к этому. У меня бывают реальные авралы. Я не могу, как ты, по часам выходить из офиса.

Готовишь меня к совместной жизни? На эти два месяца или как?

— Позвони мне из кафе, когда закажете десерт. Я встречу тебя у метро. Проводишь немного девушку. Ладно?

Я кивнула и захлопнула черную автомобильную дверь. Глеб так и не перестал быть для меня черной лошадкой, даже после ночи в моей постели. На белье, которое я неделю не меняла.

Он ничего не сказал, я ничего не спросила — живем дальше. И работаем на прежней работе. Пока. Тут хоть стабильно платят. И работа предсказуемая, когда не нарушаешь негласные правила. Не перезвонила бы очередному принцу, не было бы этого принца. А Глеб, разве, принц?

— Круто он тебя вчера с кладбища подвез, — встретила меня Настя, стоя с чашкой у окна, от которого давно отъехала черная машина.

Что с голосом? Осуждение? Обида? Зависть?

— Мы поговорили. Ну и я его с папой познакомила.

— Зачем? — захлопала глазами моя менеджер.

— Просто так. Я все делаю просто так.

— И спишь с первым встречным просто так?

— Не просто так, — вскинула я голову от неожиданного наезда. — За пятнадцать тысяч. Он покрыл мой кредит. Так что суши в этом месяце будут.

— Ты что, обалдела?

Настя чуть чашку не выронила.

— Нет, а ты? Зачем ты со мной таким тоном говоришь? Про кредит я серьезно сказала. Мне помощь больше не нужна.

— У тебя с ним серьезно?

— Я с ним встречаюсь. Такой ответ устроит? Или ты ожидаешь услышать, что я замуж за него выхожу?

— Знаешь, мне муж сказал, что мужчина на первом же свидании решает, женится он на этой женщине или нет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Да, да, решает… И все равно укладывает в постель, если она согласна уложиться. Настя, ты принца себе нашла. Но принцев на всех не хватает.

— Принца… — она покосилась в сторону окна. — Принца, кажется, ты себе нашла…

Зависть, да? Но ведь Настя, кажется, не обязана работать. Ей просто нравится… Командовать и… Учить жизни, а тут не получилось. А ведь сама толкала меня с ним встретиться.

— Спасибо, Настя, что ты заставила меня сходить к маме. Мне это очень помогло.

— Я заметила…

Она отошла от окна к своему столу. И как я с ней до вечера бок о бок проработаю? На улице дождя не было, но оставалось мокро и противно. На душе тоже уже не скребли кошки, но раны намокли и не спешили рубцеваться. Неужели действительно нужно сначала все до основания: работу, друзей, папу… Даже папу.

Дожить до конца рабочего дня — похоже, теперь это будет моей главной задачей на повестке любого дня. Я получила от Глеба контрольное сообщение «Все в силе» — без всяких знаков препинания, и отправила ему кальку, но уже с точкой, хотя точка ни в одном разговоре еще не была поставлена. Где взять тот ластик, который сотрет две лишние?

И на работе я задержалась на три лишние минуты, чтобы позвонить папе. Мне вдруг перестало быть стыдно перед окружающими — так уж вышло, что моя семейная драма и личная жизнь развернулась у всех на глазах: я, точно яблочко, каталась по тарелочке с голубой каемочкой, показывая коллегиням, что, где, когда и с кем я делаю… Но ничего с этим уже не поделать. Последний открытый разговор и точка. Остальное останется под замком с семью печатями. Семь — это же мое любимое число.

— Пап, у меня все хорошо. Мы сейчас поужинаем где-нибудь и… — я запнулась, хотя звонила именно за тем, чтобы спросить: — Если хочешь, я приеду домой?

Вопрос? Не вопрос…

— Нет, — это ответ папы, или он просто не хочет мне мешать?

Обиделся? Ретировался? Ждет, чтобы я сама все решила.

— Хорошо, я тогда утром тебе позвоню. Не забудь про лекарства.

Но я еще ничего не решила. Одна часть меня говорила: Сима, это проверка на возможность жить вне корабля. Ничего с ним не случится. Завтра позвонишь и поймешь, что отец нормально функционирует и без тебя. Вторую всю трясло — надо извиниться перед Глебом и поехать домой. Одной. Поговорить с папой по-человечески, ведь мы только «А» сказали, напугали старика до смерти, и свалили. Вот именно, как те самые на букву «Б». Надо, надо на что-то решиться… Но тут надо, как Скарлетт, подумать обо всем об этом после ужина, во время которого я вряд ли что-то проглочу.

Ирина… Я увидела ее сразу. Ну а кто еще будет в одиночестве стоять подле лестнице в ресторан? На ней пальто, застегнутое на все пуговицы, легкий платок то ли на голове, то ли на шее. Черные волосы до плеч и чуть вьются. Полная моя противоположность. В какой-то момент появилась мысль, что Глеб устроил мне свидание вслепую со своей Галей, но эта женщина выглядела старше. Выглядела, во всяком случае, солиднее великовозрастной девочки-игроманки.

Она протянула мне руку в перчатке и после приветствия извинилась:

— Я просто хочу вас подготовить… К виду моих рук.

Я пожала протянутую руку, но очень осторожно. Ее черные глаза чуть вспыхнули.

— Мне не больно, не бойтесь. Я на лекарствах.

Я кивнула и отвела взгляд в сторону. Глеб ошибается — я не сумею стать в этом центре голосом. Мне для этого придется закрыть глаза. А я и так по жизни, как слепой котенок, двигаюсь. А она… Двигалась, чуть прихрамывая. По ступенькам я тоже поднималась с трудом — у меня самой заболели ноги, и я содрогнулась всем телом.

— У нас столик на двоих заказан, — проговорила в дверях, краснея.

Здесь что, бессменно официанты работают, или мы так четко попадаем на одну и ту же смену?

— Давайте сначала сделаем заказ, — проговорила я, когда Ирина спросила, что я хочу знать. — И я не знаю, о чем мы с вами должны говорить. Глеб мне толком ничего не объяснил.

— Наверное, про Галину…

Вот не надо!

— Я рассчитывала узнать что-то про центр, — выговорила я, запинаясь.

— Или про нашу болезнь?

Взгляд резкий, совсем не теплый.

— Нет. Болезнь меня совсем не интересует. Я только… Ну, я просто пытаюсь понять, могу ли быть полезной в центре. Я ничего не знаю про продвижение. Я всю жизнь опросы по телефону провожу. Больше ничего.

Ужасно! Такая пустота в груди: больше ничего… Действительно, я ничего в жизни еще не сделала, а мне двадцать пять как-никак.

Ирина сдернула перчатки. Первое, что я увидела, были ее аккуратные ногти, с легким почти прозрачным маникюром, а выше сверкало кольцо, на среднем пальце и прямо над ним горела красная шашечка сустава. Все суставы воспалены, а мизинец еще и оттопырен в согнутом виде.

— Я — пианистка. Бывшая, как понимаете…

Руки Ирины легли поверх белой салфетки. Я не хотела на них смотреть, но не могла отвести глаз.

— Это уже восемь лет длится. Началось незаметно. Сначала стало больно растягивать пальцы — врачи говорили, много играешь. Я стала играть меньше и постепенно перешла на чистое преподавание. Но однажды утром просто не смогла взять в руки зубную щетку. Врачи твердили одно и тоже — перенапряжение. Но когда через год я не смогла встать на ногу, сама поняла, что пианино тут не при чем. А что при чем науке пока неизвестно. Все списывают на стресс. А как, скажите, не нервничать в нашей жизни?

Я пожала плечами — они жутко ныли. Ныло уже все тело. Понимаю, почему Глеб отказался составить нам компанию.

— Мне всего тридцать три, понимаете?

Я кивнула, хотя не совсем понимала, что должна понимать.

— Я не могу зарабатывать на жизнь тем, чем зарабатывала раньше. Какое-то время лекарства помогали, и я хотя бы преподавала, но за последний год случилось вот это.

Она подняла руки, точно над клавиатурой, и опустила обратно на край стола. Не шарахнула — наверное, все же ей больно.

— Чтобы понять, вспомните, что такое падать… Колено гудит, ты трешь его, и боль постепенно уходит. У нас она никуда не уходит. Эдит Пиаф спасалась морфием. Я пока держусь. А вот Галя, как я поняла, принимает уже очень сильные обезболивающие. Не знаю, сколько ее организм на них протянет.

Ирина смотрела мне в глаза — прямо испепелила взглядом, будто у меня мечта такая, чтобы Галина исчезла с лица земли.

— Кстати, диагноз мне сумели поставить только за деньги. Пока горе-врачи совещались несколько лет, я изучила все в интернете и поняла, что это конец. Хорошие лекарства мой организм отторгал. Я боялась, что у меня откажут все органы, а боль так и не исчезнет. В итоге я принимаю то, что пьют больные раком. Как и им, мне это не особо поможет. Это не лечится. Это навсегда. Вопрос лишь в том, сколько ты сможешь терпеть эту боль. На сколько тебя хватит. И насколько уродливым ты в итоге станешь…

Она замолчала, потому что принесли наш заказ.

— Не смотрите так…

А я, кажется, вообще не смотрела.

— Я могу держать вилку. Приноровилась. Я не хочу жалости. Я уехала из Москвы, подальше от знакомых, чтобы они не знали, насколько сильно я больна. Говорила, что у меня сильный стресс. А я действительно ходила в психотерапевту, только дополнительные лекарства вогнали меня в еще большую депрессию. И я попробовала йогу. Через силу, через боль… Я раньше бегала. Сейчас иногда получается быстро ходить, и на этом со спортом все… Но вам это, конечно же, неинтересно.

Я не кивнула. Я не знала, как реагировать. Передо мной сидела не Галина, но я легко проецировала все сказанное на нее и в итоге ужаснулась. Они пытались ее вылечить и, кажется, свели с ума… Таблетками.

— Глеб, наверное, рассказал немного про мою идею?

— Совсем немного. Сказал, что это координационный центр, чтобы объединить людей.

— Да, дать им поддержку. Мне было ужасно страшно в самом начале, и я решила искать людей, которые прошли уже через стадию принятия неизлечимой болезни, чтобы они поделились секретом, как остаться в здравом уме. Но нашла только нытье. Это у нас в крови, наверное — жалеть себя и ничего не делать. Видеть проблему и даже не пытаться ее решить. Да, наша проблема нерешаемая, но реально ее уменьшить, если захотеть. Хотя бы у нас в голове. Можно закрыться в четырех стенах, но это прямой путь в сумасшедший дом. Это Галин случай.

— Ирина, вы уверены, что… Простите, что я вмешиваюсь… Я знаю, что тут денежный вопрос. Но жить с Галей…

— Мне хочется помочь, — перебила Ирина зло. — Помочь. Попытаться помочь. Это важно, даже когда знаешь, что ничего не получится. А центр — это для тех, у кого еще есть шанс на почти нормальную жизнь. У кого есть силы бороться. Вы не знаете, наверное, что такое видеть, как ученик растет у тебя на глазах. Кажется, еще вчера сжимал теннисный мячик, чтобы правильно поставить руку на клавиши, а сегодня уже участвует в отчетном концерте. Это желание помочь раскрыть в себе силы, внутренние… Они в нас есть, только прячутся сразу, как только жизнь начинает нас пугать… Сима, вам что именно интересно? Я понимаю, что мои рассказы пустые. Может, я сумею на ваши вопросы ответить?

— Какие вопросы? У меня их нет…

У меня вообще слов нет. А у Глеба нет совести. Не мог сам рассказать мне, в каком состоянии бросает Галю ради… Да нет, не ради меня. Развелся он раньше. Я подвернулась случайно. Голос вдруг совпал с рожей. С красными губами. О, черт, я ведь даже помаду утром сменила. Красную из косметички выбросила, телесного цвета бросила.

— Я не знаю, чем могу быть полезна в вашем центре.

— Ну, там кто-то должен всегда находиться. А на нас надежды нет. Бывают дни, когда нам не встать с кровати. И вы хоть не будете своим внешним видом отпугивать посетителей и возможных спонсоров. Мы тут не прокаженные, конечно, но в современном мире глянцевых журналов даже маломальское уродство недопустимо.

Молчи, Сима, молчи… Если начнешь уверять ее, какие у нее все же красивые руки, она плюнет тебе в лицо. Если скажешь, да, я тоже ваших рук испугалась, то плюнешь в саму себя сама…

— Знаете, мне к папе надо спешить, — проговорила я над почти что полной тарелкой. — Вы десерт будете?

Ирина отказалась — диета, нельзя.

— Я вас не тороплю. Давайте обменяемся телефонами или… Может, вам Вконтакте легче общаться?

Обменялись контактами. И распрощались. Я попросила на кассе счет и приложила свою карту — на ней достаточно денег от Глеба. Достаточно для чего? Чтобы поехать домой, позвонить с дороги папе, ну и Глебу. Сказать, что сегодня ничего не получится, а завтра… А об этом я подумаю завтра.

— Сима!

Это было не просто имя! Это был окрик. Приказ остановиться, но я не подчинилась — как шла вперед, так и шла.

— Что случилось?

Глеб спросил раньше, чем развернул меня к себе, схватив за руку. Поймал на первой ступеньке, ведущей к дверям метрополитена. В толпе. Преградил людям путь домой — и плевать на это хотел.

— Ты почему не позвонила?

— А ты почему пришел без звонка? — выпалила я ему в лицо, позволяя стащить себя со ступеньки и оттащить прочь от толпы. — Я договорилась с папой, что приеду домой. Мне надо…

— Ты почему не позвонила? — уставился Глеб мне в глаза.

— Потому что не могу видеть тебя после разговора с Ириной.

— Что она сказала? Про меня? — почти прорычал он.

— Ничего. Она рассказывала только про себя. Это слишком. Понимаешь? Я не могу. Мне нужно переварить…

— Почему ты не позвонила? — схватил он меня уже за оба плеча. — А если бы я не пришел раньше? Так и ждал бы тебя… Напрасно?

— Я собиралась позвонить, — чеканила я, смотря на него, наверное, остекленевшими глазами. — Мне просто тяжело. Я вдруг поняла… Не знаю. Что не имею права забирать тебя у Гали…

— Ты что, рехнулась?

Глеб тряхнул меня. Раз, другой, третий. Четвертый хотел, наверное, но не получилось. Его дернули за плечо. Неужели у нас в городе еще остались настоящие мужики, которые подойдут защитить девушку, пусть конкретно эта в защите и не нуждается. Поблагодарила рыцаря, объяснила кое-как, что мы не ругаемся. Не сказала, что выясняем несуществующие отношения. Не понял бы. Вот и мы не понимаем, что происходит с нами и вокруг… И что со всем этим делать?

Для начала стоит хотя бы оттащить Глеба подальше от людей, чтобы не привлекать к себе слишком любопытные взгляды.

— Это ужасно. Это… Я не знаю, как она это все переживает…

— А я знаю! Знаю! — не понизил он голоса до моего шепота. — Сима, ну как же я? Меня тебе не жалко? — смотрел он теперь не зло, не раздраженно, а реально потерянно. — Сима, мне тоже больно. И не обвиняй меня… Что мог, то сделал. Я же не ушел от нее, я тянул ее, пока была надежда… Сима, ну что случилось?

Я смотрела не на него, а через его плечо на пустой мир, полный чужих людей.

— Сима, ты же знала, что Галя больна. Знала, что ее болезнь очень серьезная и не лечится. И говорила, что тебя останавливает только то, что я на этой женщине женат. Я на ней не женат. Но я ее не бросил и не брошу.

— Ты хороший… — проговорила я чужим голосом и снова получила встряску.

На этот раз Глеб ограничился одним разом.

— Глеб, я тебе соврала! Нет, я действительно по наивности верила, что проблема только в этом, а сейчас… Нет, не только… Я не могу… На чужом несчастье…

— Сима, построить можно все, что угодно! — Глеб снова схватил меня за плечи, но на этот раз просто сжал. — Нам преподы говорили: вы — строители, людям плевать, как и что вы строите. Им важно, чтобы это все не ебнулось. Понимаешь? Да, именно то самое слово они и говорили. Так сделай так, чтобы наши отношения выдержали любую нагрузку. Я понимаю, что не свое плечо тебе предлагаю, а сам влезаю на твои плечи. Сима, я и не играю в сильного… Я просто прошу у судьбы второй шанс. И я уверен, вот хоть убей, что получил его в твоем лице.

Я смотрела ему в глаза. Пустые. Или просто я ничего в них не видела.

— Скажи, почему тогда я этого не чувствую?

— Чувствуешь, иначе бы мы не стояли тут с тобой. Чувствуешь, просто… Тебе страшно. В компьютерной игре все легко, в трепе по телефону еще легче, даже забавно… А лицом к лицу всегда страшно.

— А тебе уже не страшно, да? — смотрела я теперь ему в лицо, но по-прежнему мимо.

— Сима… Я, наверное, просто устал бояться…

— Я сказала папе, что еду домой…

Я опустила глаза к его ботинкам. Кто-то оттоптал. Может, даже это сделала я… И не заметила. Значит, поругаемся. Уже поругались.

— Я не прошу тебя ехать ко мне. Сейчас, наверное, как раз таки и не надо нам всего этого… — его рука поднялась к моему лицу, но не тронув щеки, опустилась обратно к пальцам. — Езжай домой. К папе. Ты должна это переварить. Я понимал, что рискую, но… Иначе ничего не получится. Фундамент должен отстояться.

Он сжал мне пальцы. Снова до боли. Еще продолжала ныть нога, хотя я так и не вернулась к шпилькам. Это все от нервов. От них, нелюбимых.

— Да, да… — я уставилась на наши сцепленные руки. — Все как-нибудь устаканится. Как-нибудь…

Глеб отпустил меня. Я отодвинулась от него. Или это он сделал шаг в сторону. Да какая разница! Я отвернулась, пошла вперед. Не обернулась. Боялась глупой романтической сцены. Той, где она оборачивается, он бросается к ней, и она повисает у него на шее. Оставим все глупости кинематографу. В жизни глупости выходят боком. И достается за них даже тем, кто, кажется, сбоку припека и ничего больше.