24. Тихо нынче в омуте

Дорога домой казалась бесконечной, пока поезд метро полз от станции к станции, а у подъезда я пожалела, что не родилась черепахой. Что сказать отцу, как посмотреть в глаза и какими словами описать то, что произошло или все же происходило в настоящее время между мною и Глебом. Говорите правду, всегда только правду, потому что ужаснее правды ничего нет. Но цели напугать папу еще больше не стояло, а стоял вопрос — причем, довольно остро, ставить или не ставить точку в пока еще не начавшихся отношениях с Глебом. Говорят же, что секс не повод для знакомства, а я начала знакомиться с Виноградовым аккурат после него.

Что-то пронзительно бухало в безлюдном подъезде, и не имея возможности списать шум на стук отсутствующих каблучков, стоило признать, что за эту неделю я износила сердце на десять лет вперед. После тридцати пяти на работу не берут — вот он и ответ, мне не нужно соглашаться. От добра добра не ищут — в колл-центре меня ценят, мне платят, у меня почти всегда получается уговорить абонента ответить на пару вопросом. А если нет, то нервы стальные, ведь я ни разу не заплакала, когда потенциальные респонденты молча сбрасывали звонок. Только в личной жизни оказалась абсолютным профаном. Уйти с головой в старую работу и не высовываться — это ли не выход? Нет, это не выход, это ход назад в опостылевшую реальность. Нужно сменить дверь.

Да, и не только воображаемую, а реальную в нашу квартиру. Я давно об этом думала. При ремонте оставили дверь на потом, чтобы не экономить на ней. Увы, я даже не смогла оформить заказ на ту дверь, которую все-таки мама успела выбрать. Старая выглядит ужасно среди новых соседских дверей. Чтобы не любоваться ее убожеством, я поспешила вставить ключ в замок и повернуть, точно взрывной механизм. Время пошло. Обратный отсчет. Десять, девять, восемь, семь… Это счастливое или все же мое несчастливое число?

— Вы поругались? — встретил меня отец в прихожей.

В халате. Только халат наброшен на рубашку и над тапочками висят темные брюки. Халат недостаточно длинный, и папа недостаточно плотно запахнул его ворот, чтобы я не догадалась, что он даже после моего звонка продолжал ждать нас вдвоем. Не поверил, что я приеду одна. Или не хотел этому верить.

Он за меня вчера порадовался? Неужели? Такого не может быть! Даже я за себя не рада. Я на себя зла.

— Нет, — я не отвела взгляда. Я ни в чем не виновата. Я не лгу. Вот сейчас точно не лгу. — Я боялась поругаться с тобой.

— Из-за чего?

Не понимает? Или играет словами? Или просто не знает, как выбраться из того тупика, в который его загнали наши с Глебом необдуманные действия.

— Пап, это действительно все слишком неожиданно. Я не должна была вчера приглашать Глеба на чай и тем более оставлять на ночь.

— Был дождь… — сказал отец тихо именно то, что я сказала ему вчера, хотя сегодня дождь так и не пошел.

Природа не желала поддерживать нашу такую бездарную игру. В любовь?

— Пап, я просто не уверена, что Глеб такая уж хорошая идея. У него хвост, к которому я не готова…

— Он сказал, что у него нет детей, — встрепенулся отец.

Мы по-прежнему топтались в прихожей. Я даже не начала раздеваться. Дождя нет. Лужа с меня не натечет. Если только совсем другого рода, от страха перед той правдой или надуманной ложью, которую я собиралась выдать отцу.

— У него есть жена. Бывшая. Она недееспособна. Он как бы ее опекун и… Получится, что и я тоже… Буду вынуждена за ней ухаживать. Она не лежачая, нет, она… Она просто не совсем здорова психически… Пап, я совсем не уверена…

— И что ты ждешь от меня? — перебил он мою невнятную тираду слишком уж твердым голосом.

Такого голоса я давно от него не слышала. Сразу видно — старается казаться спокойным. А я больше даже не стараюсь. Поняла, что потерпела фиаско.

— Не знаю…

Как всегда, ничего не знаю.

— Он скрыл это? Зачем ты с ним начала встречаться?

Допрос. Как обычно. Но чуть иначе — сейчас я действительно чувствую себя виноватой. И даже не малость, а по полной программе.

— Не скрыл. Сразу сказал. Он мне нравится… Но… Я не знаю, как можно жить со всем этим. Нормально ведь не получится…

— А что такое «нормально»?

— Папа, ну зачем ты так…

Зачем ставишь меня в тупик простым вопросом? Нормальность в нашем мире давно стала ненормальностью. И даже растягивать ничего не надо… Ни понятия, ни отношения, в которых без понятия что нужно делать.

Я отвернулась от папы и от зеркала, начала расстегивать плащ. Просто обязана была зацепиться ногтем хоть за одну пуговицу, но не вышло, как в кино — незарифмованная проза жизни: вот, что есть у меня.

Ботинки перестали жать ноги, но идти мои ноги отказывались совсем. Я села на стул и разревелась. Вот просто так, не сказав больше ни слова. Папа тоже ничего не сказал, а когда через минуту я почувствовала его рядом и отняла ладони от мокрого лица, перед моим носом была стопка. Стопка водки. Ясно какой — которую принес вчера Глеб, другой в нашем доме не могло быть.

Тоста не последовало, отповеди — тоже. Я опрокинула в себя горючее для несгораемого двигателя. Вкуса не почувствовала, но боль в груди сгорела дотла. Одна выпила и не чокнулась даже с собственным носом. Точно за упокой. За упокой собственной души. Стать спокойной мне не поможет и целая бутылка.

— Папа, я — дура.

— Я знаю, — последовал ответ.

Давно мы так не говорили друг с другом. Никогда мы так не говорили. Никогда мне папа не наливал водки. На поминках это делал мамин брат. И вот… До папы, кажется, дошло, что его дочь выросла. Стопка водки послужила моей инициацией во взрослую жизнь. Типа, родительский вердикт: принимай решения сама и меня не мучай. Да я сама даже тапочки найти не могу… Или это после теплой водки так?

— Сима, у тебя телефон разрывается!

Да? А я и не слышала… Но с головой себя пьяную выдавать не стала, начала копаться в сумке, выронила брошенные в нее ключи, затем — косметичку. И телефон выскользнул из рук следом. Нагнулась, подняла. Пропущенный звонок. От него. Никакого сообщения. Ни текстового, ни звукового. Решил узнать, добралась ли я до дома? Или отчитать, что не написала первой? Так я и не обещала написать. Я ничего ему не обещала… А уж перезванивать — точно!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍И Глеб это понял. Телефон снова заорал на всю прихожую.

— Сима, да сколько можно?! — вернулся с кухни отец.

Сколько можно смотреть на знакомые цифры, горящие на экране телефона? Вечность. Потому что даже вечности не хватит, чтобы собраться с мыслями и решить, что сказать — да, нет или уйти от ответа ответом «я подумаю». Может быть…

— Я уже дома, — ответила ему без приветствия.

— Я рад, — ответил Глеб хрипло. — Я тоже дома. У тебя. Можно подняться?

— Зачем?

— Я не говорю о серьезных вещах по телефону. Если тебе интересно, я поднимусь.

— Поднимайся.

И я подняла глаза на отца.

— Он приехал.

— Я очень рад, — ответил отец зачем-то.

— Папа, открой… — попросила я нажать не только на кнопку домофона, но и повернуть замок на двери.

Я с трудом ворочала языком и не могла решиться подняться со стула. Никогда еще стул не казался мне в прихожей таким неуместным. Обуваться можно и стоя. В моем возрасте так уж точно, а папа может и со своего дивана обутым вставать. Не стояло бы тут стула, стояла бы я подле дверей. Не разревелась бы, не напилась, не размазала по лицу косметику. До ванной не дойти: нет сил и времени, так что я просто провела под глазами пальцами, не особо надеясь на хороший результат.

— Извините, что я вот так… — выдал Глеб с порога.

«Вот так» означало гитару в руках и довольно пухлый рюкзачок на плече. Не поняла…

— Без приглашения, — закончил Глеб не быстро.

Это он перед кем извиняется? Явно не передо мной, потому что на меня только сейчас перевел взгляд. Холодный. И как карие глаза могут быть настолько холодными? Это же против природы чая… Или у него зрачки расширились до черного, и весь он какой-то черный, а я даже не посмотрела, во что он был одет, когда отбивалась от него у «Горьковской». Горько, как же горько в горле! От водки, от жизни, от желания плакать…

— Сима…

Он увидел разводы у меня под глазами, но остался стоять, точно действительно ждал приглашения остаться. Наконец папа кивнул — голос, наверное, тоже пропал, как и у меня. Умеет Глеб делать безголосыми даже тех, у кого голос — хлеб. Ему хлеб не нужен, ему только зрелищ подавай. И сейчас перед его глазами свершалось одно — безобразное.

— Сима…

Он сбросил гитару и рюкзак. Что раньше, я не поняла. И что бережнее — тоже. Ничего, наверное. Бережно он обнял меня, присев перед стулом на корточки. Я уперлась коленками ему в грудь. Он взял в руки мою голову, явно опасаясь, что я начну биться ей о какие-нибудь части его тела. Об голову, например. Дураки говорят, что две головы лучше, забывая, что иногда это перезвон пустых ведер. А, кажется, по отдельности мы не были дураками. Или это только так казалось? Нам… Тогда как окружающие видели нас такими, какими мы и были на самом деле — дураками.

Папа не стал на нас смотреть, не стал ничего нам говорить. Ретировался, как вчера, на кухню — мы снова его туда загнали, отрезав путь в его комнату своими дурацкими посиделками на стуле и на корточках. Не пройти, не проехать. Но не мы такие большие, это прихожая в корабле такая маленькая… Ну и я снова, как маленькая, реву у него на плече.

— Сима, как чувствовал. Вот и приехал… — гладил он меня по волосам, утопив носом себе в плечо. — Это хорошо, что ты плачешь. Станет легче.

— Кому? — прогудела я почти басом, пытаясь не закусить ткань его плаща.

— Обоим. Нам по одиночке лучше уже не станет.

— Уверен?

— Знаю наверняка. Кому плевать, тот не плачет. Слезы — это ценный, невосполнимый запас. Страшен человек, который все их выплакал.

— Ты про себя?

Глеб отстранил меня от себя, чтобы я собственными глазами увидела ответ в его блестящих глазах.

— Сима, пожалуйста… Всего два месяца. Я ведь не прошу у тебя всю жизнь. Два месяца — это не много и не мало, это то, что надо для первого шага. Пожалуйста… Я не хочу терять из них даже одного дня. Это как телевизор — нажал на кнопку, и картинка исчезла. Мы еще слишком мало знакомы, чтобы быть уверенными, что разлука нас не погубит…

— Я хотела поговорить с папой…

— Нам нечего еще сказать твоему папе. Куда ты спешишь? Как можно что-то объяснить другим, когда мы сами ничерта не поняли? Как?

Я отвела взгляд и уставилась на гитару.

— Ты зачем ее притащил?

— Ну… Мама говорила, что гитара нравится девушкам больше самого гитариста… — он усмехнулся и стал прежним Глебом. — Если бы ты вдруг спросила, чего приперся? Ответил бы, новый ролик записать. Ты вот уже и грим наложила. Снова зареванная…

— Глеб, — я прижалась к его щеке, чтобы говорить шепотом. — Я пьяная. И папа не знает, что я пишу стихи.

— Ну… Ему и не обязательно знать про авторство. Есть же у тебя что-то нейтральное, а не только, какие мужики сволочи. Ну, мы же не для лайков пишем…

— Есть. Только нужна будет жуткая мистическая музыка.

— Мистическую не обещаю, но жуткая точно будет. У меня жутко трясутся руки.

— А у меня ноги, — рассмеялась я следом за ним. — Что за водку ты купил?

— Сорок градусов. Просто ангелы пить не умеют.

Он провел по моей щеке своей. Не ежик, побрился. Выходит, рассчитывал на поцелуй, но не получил его. Я откинулась на спинку стула и разглядывала его пьяным взглядом. Чуть мутный он нравился мне куда больше, чем под увеличительным стеклом. Догадался, что ничего не светит, протянул мне руки и подтянул к электрическому свету. Коленки все равно дрожат. Голос… Если только немножко.

— Папа, мне нужно чуть-чуть полежать. Мы позовем тебя, если будем пить чай…

По взгляду Глеба я поняла, что чай вряд ли будет. Мы оба предпочитаем кофе.

Комната убрана. Это меня мама приучила к порядку. Так что краснеть буду только за неумение пить.

Уселась на кровать, обхватила колени, вжалась в них подбородком, смотрела, как Глеб хозяйничает у меня, как у себя дома. Нет, у него в гостях я не была, а у родителей он действительно спокойно хозяйничает.

Отодвинул от стола стул, вытащил из рюкзака макбук, водрузил его на стул камерой на меня. Расчехлил гитару, а потом принялся расчехлять меня. Снова присел на корточки и аккуратно, пуговичку за пуговичкой начал расстегивать на мне кофту.

— Чистая простыня лежит в кладовке в коридоре.

— Нам не нужна простыня, — зашептал он в ответ еще тише, чем прозвучали мои костюмерные советы.

— Я не буду сниматься голой, — проговорила, лишившись лифчика полностью и голоса — почти.

Глеб пожирал глазами мою грудь, но руки его ушли под подушку и вытащили белую трикотажную ночную рубашку с кружевным воротничком.

— Саван, — проговорила я, высунув из ворота голову.

— Не, хоронить тебя рано. У нас еще здесь дела… — сжал он мне плечи и тронул губами лоб. — Ты красивая. Даже без косметики… Ну, даже с ее жалкими остатками…

— Саван — это к стиху подходит. Рассказать?

— Я за этим и приехал, — прошептал Глеб в ответ, и я припала губами к его уху:

— Тихо нынче в омуте. Тихо до поры… Мы в дупле схоронимся до златой зари. Совушка родимая, тишины не рви. Тихо слишком в омуте. Близко до беды. Медленно качается полный круг луны. К нему молча тянутся маковки сосны. Бусами жемчужными стелется туман. Слишком тихо в омуте. Тишина — обман. С языка молитвою каплет жуткий страх. Многое говорено о таких местах. Лешие, кикиморы, прочий злой народ замотают путника. Не поможет Род. Прелым духом полнится старое дупло. Крепкими объятьями нам с тобой тепло. Спи, моя родимая, скоро новый день. Просыпайтесь в омуте, все, кому не лень…

— Жуть какая… — прижал он меня к груди крепко-крепко, до боли, жуткой и сладкой.

— Не понравилось?

— Твои губы? Очень понравились…

Он же не зря побрился и не зря раздел меня. И разделся сам… Между нами лишь два слоя тонкого трикотажа. Не огнеупорного. Он удерживал мои губы долго, все сильнее и сильнее вдавливая мою грудь в свою. Через минуту я полностью навалилась на него всей своей хрупкой мощью, а он даже не качнулся на своих носочках. Может, у них подошва прорезиненная?

— Ну вот… Теперь от тебя вообще не отвести глаз…

Я облизала губы, он взлохматил мне волосы… К чему я готова? Показать миру, что выпустила наружу всех чертей, которые мирно копошились у меня в башке?

Глеб рухнул на пол, скрестил ноги, потянулся за гитарой.

— Три мелодии на выбор…

— Я выбираю первую.

— Ты еще даже не послушала.

— Я выбираю первую…