7. Птичку не жалко

— Сима, ты телефон выключила? — обдавал он дыханием мое правое ухо.

Левое уже успело отморозиться. То дождь, то снег — это сейчас было прямо про меня.

— Ещё до встречи с тобой. Чтобы ты не позвонил и не вычислил меня по телефону, — отвечала, смотря на пустующую сцену.

Только бы самой сейчас не разыграть бездарную мизансцену. С меня ж станется. Актриса погорелого театра! Замутила кашу, от которой уже тошнит.

— Выходит, не хотела со мной знакомиться. Да? — голос по-прежнему веселый, а чего ему не веселиться: он же в полном порядке, и все вышло по его хотению.

И подсел ещё, кажется, ближе, хотя театральная рассадка и так уже сделала своё грязное дело по сближению наших коленей, а сейчас Глеб нарочно толкнул меня ногой. Я успела порадоваться в гардеробе, что юбка не прилипла к колготкам, а сейчас была бы рада одернуть ее хоть как, раз она, зараза, погано застряла на середине бедра. Она же по колено, была… В офисе! Чертовы каблуки! И чертовы низкие кресла. В метро в час-пик я никогда не сидела. Ну и плащ все прекрасно закрывал… Да никто и не смотрел. А вот карий взгляд не оставил нетронутой ни одну часть меня.

Только бы не тронуть юбку, пусть руки и дальше мертвой хваткой держатся за сумочку. Лишний раз привлекать мужское внимание к обнаженным частям тела не стоит. Я и так тут, как товар, который он, кажется, уже весь успел пощупать…

— Да, — сказала, как в тарелки ударила, аж гул по всему телу пошел, или у меня озноб от близости этого небрежно расфуфыренного принца? — Ничего хорошего из нашего знакомства не выйдет.

Смотреть строго вперед, не поворачивать головы. Градус в сторону — пиши пропало. Один выстрел его карих глаз, и я наповал.

— Даже шанса не даёшь?

От его шепота мурашки по коже, даже коже сапог.

— Глеб, здесь посторонние люди… Давай не будем…

Шёпот дрожит, как и вся я.

— А я уже не совсем посторонний? Выходит…

— Ты меня понял, ведь да?

— Ещё нет. Пытаюсь… Ты же пришла.

— Я надеялась, что ты не сможешь прийти раньше…

— Врешь, ну да ладно… Сделаю вид, что я тебе поверил. Папа ж тебе верит…

Не загонит иголки под ногти, не успокоится. А раз успокоился, мог бы и отсесть. Нет же, его нога упрямо следовала за моей коленкой, когда я пыталась увести ноги налево хоть чуть-чуть. Он поймал руки — только что их ловить? Они на виду, на сумочке, а в ней карточка с оставшейся от знакомства тысячей. На корм кошкам, точно на корм… Ну или на обновление маникюра. Он недельной давности, но… Я же сгрызу ногти сегодня ночью от обиды, что жизнь расставляет мне такие вот мерзостные ловушки.

Его пальцы теплые, сейчас снова растопят страх на моих ладонях. Ну что, он не понимает, что это неприлично лапать девушку, которая ему еще не продалась! Потянула руки — нет, свободы мне не видать. Он только сильнее вогнал свои пальцы между моими. Ногти у меня короткие, не поцарапаешься даже для вида. Придется пускать в ход язык. Он всегда был острым.

— Глеб, это неприлично, не думаешь? — потянула я на себя саму себя, чтобы посягатель на мою свободу остался в своем кресле. — Некультурно, — вспомнила я его недавнее обещание вести себя исключительно культурно. — Нарушать личное пространство другого человека.

Даже бокового зрения хватило, чтобы понять, что его лицо стало еще ближе.

— А мне казалось ты другая…

— Какая?

Против воли я повернула к нему голову — улыбка до ушей, именно этого он и добивался.

— Более распущенная, да? — подсказала я ему ответ, чтобы все же отстоять хоть какие-то словесные позиции, а то он оттеснил меня уже до крайнего рубежа своей беспардонностью.

— Нет, открытая для отношений. Ну чего ты меня стесняешься? В театр с первым встречным не ходят. Не принято, — улыбнулся он еще шире. — Никто тут не подумает, что мы пятнадцать минут знакомы. Даже я так не думаю. Чувство, что целую вечность…

И снова наглая усмешка.

— Да что ты знаешь о чувствах! — выдохнула в запале, мечтая оставить на довольной физиономии ожог.

— Вот и научи меня чувствам. Мужская природа иная: пришел, увидел, победил… А ваше дело приголубить и удержать у семейного очага.

— Больно-то тебя удержали…

Я больше не смотрела ему в лицо — правая рука лежала сверху: как и обещал, явился без кольца. Может, конечно, он вообще его не носит.

— Удержи, если сможешь.

— А мне оно надо! — я снова смотрела в его довольное лицо.

— Это тебе решать, оставаться адепткой гордого одиночества или наконец умерить запросы.

— Интересно, что ж у меня за запросы такие? — уже конкретно не выдержала я.

— А чтобы в моем возрасте такой как я был бы еще свободен. Тебе бы пораньше подсуетиться, но ты решила ждать у моря погоды. Давай, отказывайся от нового корыта, останешься у разбитого…

— Ну хоть эту сказку ты читал…

— Так я еще и мораль из нее вынес, балда…

Были б руки у него от моих свободные — наверное, дал бы щелбан.

— Не гонялся бы ты, поп, за дешевизной…

— А я не думаю, что ты дешевка. Но у нас могут не совпадать критерии оценки дешевизны. Кстати, ангел, выпивши ты мне больше нравишься. Я куплю шампанское в антракте, так что второй акт нам явно больше понравится.

Я снова дернула пальцы, а он снова не выпустил моей руки. Смотрел с усмешкой на сцену в ожидании начала действа, а я чувствовала себя участницей трехгрошовой оперы.

Есть спектакли, и этот был из таких, на которые не стоит ходить вдвоем, если этот второй не подруга и обязательно не близкая подруга, которая точно не знает, о чем у тебя болит душа. Сейчас у меня, правда, болело все тело. Рука к половине первого акта утратила всякую чувствительность, хотя Глеб не пошевелил и пальцем и делал вид, что полностью поглощен театральным действом. Я надеялась на такой же покер-фейс, как у него.

С потенциальным любовником точно нельзя было смотреть спектакль, состоящий из намеков и воплощений запретного. И я совсем не понимаю тех, кто тащит на подобное зрелище свою вторую половинку. Этот, хоть и нацелился в мои вторые, явно не собирался становиться половинкой, если только медным тазом, который меня прихлопнет. Интересно, на солнце его волосы светятся? До этого нужно растянуть знакомство до бабьего лета, но нужно ли растягивать его даже на второй акт, в котором будет куда больше сцен на грани восемнадцати плюс…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Звонка, возвещающего об антракте не было, но я подскочила с места, точно на нуднейшем уроке химии. Так резво, что Глеб не сумел удержать мою руку. Она казалась теперь тяжелее гипса, жаль не тверже — нельзя случайно шарахнуть его по голове и свалить в темную ночь. Одной! Это мое решение, да? Окончательное?

— Мы мешаем людям выйти! — ответила я, на вопрос, куда я так спешу.

— А я подумал, тебе так хочется шампанского.

Я повернулась к нему спиной, сделала шаг — и вот черт бы побрал каблук, чуть не слетела под кресло первого ряда. Глеб поймал — еще бы, странно, что пятки не отдавил.

— Мамина помада, сапоги старшей сестры?

Это цитата из Цоя или вопрос? Но я не обернулась — зачем объяснять, что я подле него нервничаю. Слепой только не видит этого. А я сейчас поиграю в глухую и немую — он ведь каждое мое слово вывернет. Зачем только, спрашивается? Если он хочет, чтобы я ушла, я и сама уйду. А если это попытка завязать долгоиграющее знакомство, то извините… Я ничего не понимаю в мужчинах его круга… Может, они все шизнутые… Но мне в любом случае своей шизы достаточно.

— Куда ты спешишь? — он все же поймал меня за локоть. — Теперь в буфетах не бывает очередей.

— А ты в театр или по буфетам ходишь?

Я остановилась, но не обернулась. Рядом колонна — прижаться бы к ней, а то спина от часового напряжения затекла.

— Да будет тебе известно, что в дореволюционные времена вместо одного антракта было перерывов так пять, потому что основной доход театров составляли продажи в буфетах. Собственно и сейчас нигде невозможно выпить такого дорогого «Советского шампанского». И только в театральном буфете оно вкусное. Наверное, атмосфера правильная или уверенность в том, что без бокала шампанского я не смогу досмотреть спектакль.

— Хочешь уйти?

Я все же подперла колонну и даже отвела руки за спину, наплевав на топорщащиеся в такой позе лацканы застегнутого пиджака: бугор прикрыт шарфиком.

— Нет. Они отлично играют, но… Есть свои «но», верно?

Это он на что намекнул? Что я мысленно менялась местами с актрисой? Ну, да… Что скрывать… Я против воли или наоборот под напором разумной части моего мозга представила себя с ним в гипотетической кровати. Правда, не в железной, как на сцене, но в такой же холодной… И решила — нет, этого счастья мне не надо. Я не сумею совладать со всей гадостью, которая поднимется в моей душе, если я переступлю порог его квартиры и перережу красную ленточку в мир стыда, вечного вранья и тупиковых отношений.

Я не ответила на провокацию, и он сделал новый шаг — без спроса расстегнул на моем пиджаке пуговицы.

— Так лучше.

Я лишь чудом не съехала на пол от такой наглости. Странно, что полиэстровая блузка не расплавилась там, где ее коснулись чужие пальцы.

— Вон удобное кресло, если хочешь посидеть…

Очередные два пальцы под ребра? Ну спасибо… А Глеб с улыбочкой махнул в сторону стилизованного под гостиную Шерлока Холмса уголка. Я бы и не сообразила, что креслом у камина можно воспользоваться по прямому назначению. Глеб бы тоже, надеюсь, не решился мне подобное предложить, если бы из кресла не выскользнула школьница, которую билетерша и не подумала отругать за непростительную вольность. Совсем школьница. А разве «Мадам Бовари» входит в программу школьной литературы?

Я присела в кресло, следя за юбкой: расправила пиджак по бокам — пусть не думает, что я постеснялась показать ему грудь… Под шарфиком! Я вообще из кресла не встану, и пусть подавится своим шампанским!

— Глеб, не смей меня фотографировать! — процедила я сквозь зубы довольно громко, скоренько сообразив, зачем он достал телефон.

— Почему? — явил он на мой суд абсолютно тупое выражение лица.

— Это нарушение личного пространства, — отчеканила я.

— Мог бы сам догадаться. Ты другой отмазки не знаешь. Сказала б хотя бы, что помада смазалась…

Сказал бы, что ты полный козел, я бы хоть вскочить успела, а так Глеб загородил мне все пути к бегству и провел большим пальцем под нижней губой. Да пусть там клоунский рот нарисован, какое право он имеет…

— Теперь можно сфотографировать?

— Нет! — почти выплюнула я ему в лицо, а нечего нависать надо мной: кому понравится смотреть на твое лицо снизу вверх! В этом ракурсе ты вообще страшный во всех смыслах богатого русского языка.

— Тогда сфотографируй меня и поймешь, что это совсем не страшно.

— Я не даю свои фотографии посторонним людям, и профиль у меня закрытый…

— И профиль у тебя красивый, и фас, ну хватит дуться… Пошли выпьем за знакомство. Может, после шампанского я тебе больше нравиться буду…

— Сомневаюсь.

— Не попробуешь, не узнаешь… Каким вкусным может показаться «Советское шампанское» полусладкое в театральном буфете… Ну, мы должны же им выручку поднять… Поднять тебя или сама встанешь?

Через секунду буравенья друг друга взглядом, я взяла протянутую руку — дура! Даже не поняла, как оказалась у него на коленях. Как под ним кресло не проломилось от такой прыти! И почему мой шок затянулся на долгие две секунды, за которые этот нахал успел позвать зазаевавшуюся на нас школьницу просьбой использовать его Айфон но назначению.

— Сима, ну улыбнись ты, — шепнул он на ухо, отводя волосы с моего офигевшего лица. — А то вылетит птичка и клюнет тебя в темечко.

— Ты и Сказку про Золотого Петушка читал? И снова не понял мораль?

— У тебя будет время просветить меня после фотографии. Пожалей девушку! И батарейку… Если птичку не жалко.

Ну да, канарейку в своих руках ты не жалеешь! Думаешь, раз бритый, то имеешь право стирать румяна с моих горящих щек? Только посмей поцеловать, вот только посмей!

Не поцеловал — наверное, понял, что любому нахальству есть предел, за которым женская пощёчина будет всецело оправдана. Никогда не давала никому оплеухи, но тут я бы решилась поднять на обидчика руку возмездия, не сомневаясь даже для виду, но судьба его щеки решилась иначе. Как и Айфона, он его спрятал. Это же не пленочный фотик, из которого легко можно вытащить пленку и засветить. Тут только если в лоб телефоном засветить — он у Глеба железобетонный, так что телефон в дребезги и карта памяти тю-тю в надежде, что облако у него заполнено до краев фотками других дур.

Ну как же я повелась на идиотское телефонное знакомство! Какой он принц! Он — нищий, нищий духом. Одни низменные удовольствия на уме. Он кроме моей оболочки ничего не видит. Хотя и не понимаю, что в моей внешности могло настолько его привлечь, что он затащил меня в театр. Вечер скоротать не с кем? Скучно с похмелья? Или ему реально плевать, с кем спать? Сойду для коллекции серых мышек в ярких шарфиках!

Но я-то зачем к нему пришла?! И оценив свои шансы с подобным представителем не особо сильного пола, зачем пошла в театр… И в буфет. Хотя в буфет-то понятно для чего: за шампанским! Без него я сердечный приступ получу к финальным аплодисментам!

Глеб действительно довольно быстро, явно без очереди, принёс два бокала и вернулся к стойке за блюдечками с Наполеоном. Вот умнее выбора было не сделать! Теперь если только на шторах все сборки распустить и утереться ими, как огромными салфетками, а лучше завернуться по самую шею, как в тогу. Блюдце звякнуло о стол, а следом у меня нерв в груди оторвался и прошёлся по рёбрам, точно ремнём. Я вся сжалась, до осиновой талии выше самой талии.

— Удали мою фотографию, — проговорила я, по-прежнему косясь в окно на осеннюю темноту.

Небо затянуто тучами, вот поэтому уже темно. На целый час раньше. И вокруг меня тоже сгущается тьма…

— Она не твоя, она наша. И удалять я ничего не буду. Давай выпьем, а то мне за кофе идти.

Краем глаза я уловила движение бокала через стол. Пришлось повернуть голову. Взять бокал.

— Ты ещё и кофе заказал? Ты вообще не думаешь возвращаться в зрительный зал?

— Все успеем. Чё тут пить, чё тут есть! — исковеркал он и слова, и голос. — Сима… — Я уже ненавижу его улыбку! — Давай, не тяни… Ну же…

Я схватила бокал и чокнулась с такой силой, что забрызгала свой кусок торта. Жаль, не его…

— За знакомство! — добавил Глеб с опозданием, когда я уже сделала глоток.

— За него мы вчера пили, — отрезала я зло.

— Вчера было за мой день рождения. И пила ты одна.

— Выпивка и сладкое два вечера подряд — это уже традиция, — выдала я после второго глотка.

— Давай не нарушать ее. Ты до скольки завтра работаешь?

Я не стала отвечать сразу. Сразу я глянула ему в глаза. Большие, он не щурился. Прищурилась, наверное, я.

— Традиции и созданы, чтобы было, что нарушать. Я не сказала «да», или я что-то пропустила?

— Первый звонок. Пропустила. Ешь. И пей. Я за кофе и вернусь.

Я отломила кусочек торта, попробовала — пропитанный шампанским он был божественный. Что не скажешь об его дарителе.

— Сима, ты улыбаешься? Неужели!

Это он плюхнулся на соседний стул. Ничего себе не отбил: сиденье мягкое. А жаль… Надавать бы ему по мягкому месту, чтобы проблемы своей пятой точки не навязывал другим!

— Да не до улыбочек как-то! — проглотила я непрошенную улыбку, держа бокал на уровне рта. — Чувствую себя, как на собеседовании прямо…

Он прищурился, но не улыбнулся. И я успела отметить, что серьёзная маска красит его намного больше смешной. Успела подумать до того, как он раскрыл рот:

— Ну, а что у нас, если не собеседование? Ты ведь хочешь получить работу?

Тут я почувствовала себя героиней Пелевина — мы уже достаточно знакомы, чтобы выплеснуть шампанское этому гаду в лицо?

— Какую работу?

Тут я реально напрягалась и начала выискивать в его серьезном взгляде проблески смеха.

— Моей девушки.

— Вот это вы сейчас серьезно? — я специально перешла обратно на вы, пусть мой тон ни на тон не стал почтительнее.

— Очень серьезно. И от вас, Серафима, мне нужно серьезное отношение к рабочим обязанностям. Другого я не потерплю.

А я сколько это терпеть должна? Такую наглость. Ничем, черт возьми, не прикрытую.

— Моя кандидатура какая по счёту? — отпила я из бокала до половины, а потом, чтобы заполнить образованную им паузу, выпила оставшееся шампанское.

Пусть ударит в голову. Это не так страшно. Намного страшнее, когда в неё бьет другая жидкость.

— На данный момент единственная. Испытательный срок — два месяца. Ровно настолько уехала моя жена. Потом решим, как мы вас совместим без урона для обеих.

— О, как!

Я схватила ложку с желанием надавать ему по лбу. Но передумала — наполеон слишком вкусный, чтобы оставить его на тарелке.

— Сима, ну чего ты паясничаешь? Мы можем, наконец, поговорить, как два взрослых человека? Тебе же не восемнадцать.

— А сколько мне? Обычно мне не дают мой возраст.

— Не льсти себе. Девочка так не оденется. На классику начинает тянуть годам к тридцати. Ты — ранний вариант, но не девочка. Иначе бы я не предложил тебе взрослых отношений.

— Постель. Говори уже прямо.

— Отношений, — отчеканил он, не спуская с меня тяжелого взгляда. — Это означает, что двум взрослым людям хорошо в обществе друг друга, и для того, чтобы дополнить жизнь друг друга, они подчиняют свои хотелки неким обстоятельствам, которые изменить нельзя.

— А что нельзя изменить?

— Мое семейное положение. Развестись я не могу по независящим от меня причинам. Но я готов жить на две семьи. Другой вопрос, готова ли ты к такому раскладу?

— Сам сказал, что это всего лишь временная интрижка и ты уйдёшь.

— Нет ничего более постоянного, чем временное. Но я тебе многое еще не сказал, потому что ты ещё не согласилась на мои условия.

— Какие?

— Сима, я не хочу тратить на тебя время. Оно у меня золотое. Два месяца пролетят, моргнуть не успеешь.

Он достал телефон, что-то набрал, и у меня в сумочке звякнул звоночек.

— Я прислал тебе адрес. Завтра в семь вечера. От твоей работы до моего дома пятнадцать минут пешком. Я тебя могу подождать эти самые четверть часа, но в семь пятнадцать, как часы, уйду из дома. И все, больше ты меня не увидишь, даже если с опозданием захочешь. А сейчас допивай кофе и пошли смотреть спектакль. Понимаю, там все плохо кончится, верно?

— Плохо. Она покончит с собой.

— Отлично. Одной дурой меньше. Хотя бы в литературе.