8. Шесть утра

— До завтра?

Глеб задал вопрос в открытую дверь такси. На часах почти одиннадцать. Завтра вот-вот наступит.

— Я подумаю.

Дверь захлопнулась, и я не поняла, чья рука оказалась быстрее. Я точно ударилась локтем о ручку. Ничего — главное, потом его не искусать…

Впрочем, о Глебе можно на время забыть или забить — навсегда. До его чувств мне нет никакого дела — даже счастлива буду, если чуток пройдусь каблучками по его мужской гордости. С отцом дела обстоят куда сложнее. Жалость и безысходность — вот те чувства, которые последние годы рвут мою душу на части. Нужно выходить из тупика, в который нас загнали сорок пять общих квадратных метра. Но как? Только если уйти — к кому-то с квартирой. Если в мою комнату поставить двуспальную кровать, все остальное придется вынести, а кладовки у нас нет: еще под маминым чутким руководством ее переделали под комбо прачечной и гардеробной. И уйти никак — отец сам о себе не позаботится. Второй день доедает то, что у меня по баночкам разложено было за те утра, когда я могла выдернуть себя из кровати в шесть утра, чтобы приготовить обед и ужин.

Зачем мы только пошли на такой долгий спектакль! Отец будет злиться ещё больше, а завтра, если я решусь… Ни на что, просто доказать себе, что я взрослая и могу отделить секс от отношений. Здоровье тела важнее здоровья души. Должна же эта душа в чем-то теплиться… Зрелища уже были, а вот хлеба у папы точно не будет с моим загулом.

Две ночи без сна, когда ты давно не студент — это слишком сильный стресс для организма. Непонятно, когда я уснула, а встала точно с оттянутыми ангелом-хранителем ушами — вытаскивал он меня из-под теплого одеяла явно в паре с папиным. Одному ему эта задача была бы не под силу. Я будильник-то выключила только потому, что хотела убедиться, что от Глеба нет нового сообщения. О том, что я дома, написала ему без напоминания, но не получила в ответ даже смайлика. Обиделся — да и черт бы с ним, но скорее всего это игра на моих нервах, чтобы я сожгла себе последнии в ожидании вечера. Но я не оправдаю его ожидания.

Оправдать бы свои — просто подвести черту под прошлой жизнью, в которой мне продолжали портить настроения воспоминания о Пашке. Незакрытая дверь скрипела на вечном питерском сквозняке — ведь даже не простились. Он пропал, а потом я просто увидела в сети его фотки с новой девушкой. Меня из друзей он не удалил, я сама не удалилась… Против воли и здравого смысла продолжала следить за его личной жизнью, и даже позлорадствовала, когда появилась третья. Хотя та девушка явно обо мне ничего не знала: знакомилась она со свободным от всяких обязательств парнем, и, возможно, он тоже бросил ее в беде, вместо того, чтобы протянуть руку помощи.

Сейчас, выключив будильник, я удалила Пашку из друзей. Заранее. Сначала думала дождаться ночи, но даже если не решусь пойти к Глебу в гости, то с прошлыми бедами нужно кончать. Все равно же не спрошу Пашку в лицо, почему он такая неблагодарная скотина. Я же его маме возила передачки в больницу. А сейчас таких передачек ждал мой собственнный отец. Ну а чем вторая комната нашего «корабля» не палата — для душевнобольных?

В шесть утра меня, увы, тошнило не только от жизни, но и от запаха корочки на тосте. Я вернулась почти в полночь и услышала в комнате отца недовольную возню. Не спал, ждал моего возвращения. И не вышел, хотя я довольно много времени провела на кухне. Крошила батон, от нервов. Потом собрала крошки на ладонь и отнесла в мусорное ведро. Как все свои сомнения. Это нужно не Глебу, это нужно мне. На один вечер. За четыре года я его заслужила.

Голода я не чувствовала, только стыд за своё поведение в театре. Дейтинг — тоже искусство, мне пока неподвластное. Это только опытные серьезные дамочки могут с улыбкой спросить, какого черта козлу не воспользоваться Тиндером, раз в одном месте в отсутствие жены чешется. Нет же, нужно открыть домашнюю фабрику макаронных изделий. Я, кажется, и после утреннего душа продолжала снимать с ушей лапшу. Две семьи — ага. Вот так, в первые пять минут знакомства — женюсь! Женюсь, какие могут быть игрушки… И прямо-таки голосом Миронова! Хорошо ещё не Робертино Лорети! Боже, я не по возрасту стара, если знаю эти имена! А всему виной практика в библиотеке! Только в два часа ночи в библиотеку не ходят, а спокойно спят…

Покой мне только снился с открытыми глазами. Глеб открыл мне глаза на несуществовавший для меня ранее мир двойных стандартов. Во втором акте это был совершенно другой человек. Ни улыбки, ни слова лишнего от него я не дождалась — сидели рядом, как случайные соседи по партеру. Будь я сторонним наблюдателем, решила бы, какой статный молодой мужчина. Ещё и в театр ходит. Можно сказать, на классику! Наверное, это какой-то классический рецепт по окучиванию дурочек.

Но я не дура — у меня свое на уме. Я буду лечить с помощью него свои собственные болезни. Может быть, будет достаточно одного укола… Моей гордости, чтобы скинуть этот чертов венок безбрачия. Может, меня вдруг начнут замечать в разношерстной толпе, а не только лайкать стишочки.

Лайки были за стишок, который сочинился в начале недели — после рокового звонка ничего не писалось, и я с грустными смайликами жаловалась во внутреннем поэтическом чате на завал на работе и больную голову. Со здоровой головой я бы не влезла в телефонный роман. Мне хватало своего принца из Барнаула. Впрочем, если бы Глеб оставался просто телефонным — от нечего делать можно было б и поболтать с неизвестным респондентом по дороге к метро и до него. Но теперь я болтала с внутренним голосом, который очень на меня сердился за вранье, которое я впихнула отцу в уши. Моим единственным оправданием было наличие еще более ужасной правды.

— Пап, я вечером приглашена на ужин… Мы познакомились с двумя парнишками в театре. Ну… Они вообще-то с моей подругой познакомились. Я так — за компанию. Ну и сегодня она не хочет идти одна. Ты ж понимаешь…

Понимания он никакого не выказал. Только спросил, во сколько я вернусь, на что я не могла дать определенного ответа. И попросил не пить. Вот тут я честно кивнула. Напьюсь я после, чтобы потушить пожар праведного гнева разумной части моего мозга, но пока его нужно отключить и просто порадоваться, что я чего-то стою в сети… Пусть не признаний в реальной любви, так хотя бы репостов. А мне бы завтра с утра реинкарнироваться, а то ведь Муза меня не признает и сбежит… Насовсем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Скроля бесконечную стену нашей поэтической группы, я вдруг наткнулась на собственный стишок начала лета:

Я вздрогнула, вдруг испугавшись рифмованного пророчества. Говорят, поээты не сочиняют, а лишь записывают — так кто тот черт, который нашептал мне про Глеба, когда тот жил в отдельном от меня пространстве? Хотя нет… При чем тут Глеб? У него же глаза карие! А синие были у Пашки. Это, как обычно, прошлое давило на меня. Это стихотворение — творение ностальгии, а не пророчество. Ничего судьба мне не пророчит. Ничего не будет. Просто встреча. Просто постель. Просто очередной бесцельно прожитый вечер.

А потом будет возвращение домой, холодная кровать, будильник в шесть утра, плита вместо кофе в постель, трамвай до метро… Почти что современный, но когда-то давно с Пашкой мы забрели в трамвайный музей и тогда… Нет, мы всего лишь прокатились на старом трамвае. С ним я ничего не писала. С ним я училась и жила. Рифмоплетство пришло заменой личной жизни, желанием снова почувствовать себя желанной. Будь у меня жизнь вне сети, мне этот лайк с репостом даром не были б нужны… Ну прочтет это кто-то, мне-то что до его улыбки. Тут уж Базарова вспомнишь — какое мне дело до радости чужой, когда из меня лопух расти будет. А он почти растет. И если не лопух, то репей уж точно. Вот и цепляются ко мне всякие инопланетные… Ну, иногодние, что собственно одно и то же…

Так что там с трамваем… И чего мне вдруг вспомнилась та экскурсия? Наверное, тоска взяла — я же никуда, окромя работы, после похорон матери и не ходила. Может, я не по Пашке тоскую, а по временам, когда у меня еще была жизнь…

— Вот же Пушкин, вот же сукин сын…

Нет, я не Пушкин, я другой… Другая… Такая-сякая… Мне бы тоже дорасти до взрослой женщины, которая не станет делать из мухи слона. А кто же этот Глеб, если не муха? Только я варенье, а не то, на что можно изойти, придумывая никому не нужные оправдания вечернего свидания, которое… Определенно состоится.

— Сима, с папой все в порядке? — спросила меня не только Настюха, но даже Раиса Марковна, с которой мы как бы пока не успели стать на короткой ноге.

Нога у меня правда уменьшилась — на целый каблук. В помещении мы снимали уличную обувь, и под столом у меня стояли лодочки. А отбивала я такт босой ногой. Наверное, так громко, что коллегини решили, что тактично не замечать моего состояния будет выглядеть куда большим свинством, чем спросить прямо: что, блин, с тобой происходит?! Наверное, из всего нашего разнесчастного коллектива для нового его члена я выглядела сейчас самой-самой. Как же не спросить, когда можно дать советы с высоты своего жизненного опыта! А вдруг у девочки решаемые проблемы, а я тут молчу! Я — Раиса Марковна.

Но я — Сима Васильева — тоже не сомневалась, что проблема на лицо. На мое напряженное и со съеденной за двумя чаепитиями помадой. А разве это не так? Проблема существует и ее надо как-то решить, потому что нерешенные проблемы превращаются ровно в полночь в наваждения, толкающие на написание рифмованных мемуаров. Только проблема на сегоднявший день не с папой. Папа подождет, и там проблема точно нерешаемая. А тут, в пятнадцати минутах от моей работы, Глеб продолжил свою тактику молчания. Даже в семь пятнадцать, наверное, не позвонит, чтобы спросить, почему я передумала приходить к нему в гости? А я передумала?

Передумала я пока только переобуться в полусапожки. Ещё решит, что меня задело его замечание про сапоги старшей сестры. А меня оно задело. Прямо выбесило! И помаду дурацкую отметил, и качающуюся на шпильках походку. И спрашивается — зачем я сдалась тебе такая на то самое место? Что-то тут нечисто даже с самыми нечистыми помыслами в отношении меня. Интересно разобраться? Ещё бы! Может, я мисс Марпл в молодости! Зачем я ему понадобилась? Конечно, не только для того, чтобы совершить моральное преступление против священного союза брака…

Может, я, конечно, зря мучаюсь — черный квадрат иногда просто черный квадрат. Погашеное окно, в котором никто не зажигает для меня свет. Все предельно просто: Глеб не дурак, увидел, какая я вся из себя возвышенная барышня и пустил в ход свое неплохое чувство юмора, которое, правда, безобидным было только по телефону. Наврал с три короба и ждет, купится ли дурочка на ложь про две семьи или все же ум у нее не совсем куриный?

С другой стороны, это всегда сугубо личное решение принимающей стороны — обижаться на подколы или пропускать обидные слова мимо ушей и продолжать счастливо улыбаться любым жизненным обстоятельствам. На обиженных, как говорится, воду возят — или чайник гоняют без конца заполнять. Ну да… В Стране Советов советы раздаются исключительно за чашкой чая, особенно непрошенные — проверено на собственном отце.

— Сима, ты хочешь поговорить? — подсела ко мне Раиса Марковна с видом полного непринятия отказа. — Я долго думала про твоего отца. Знаешь, после смерти мужа я сама тащила детей. Тащила — верное слово. Уже плевать, черная работа или по диплому, только б платили. И что думаешь? Меня сын на день рождения забыл пригласить. Еще и кредит, который для него брала, на мне оставил… Так что пенсия мне только снится. Хорошо, хотя бы тут пенсионеров берут… Но и то, что ты делаешь, неправильно — все папа да папа. Не оценит, все равно найдет, что ты для него не сделала… И будет носом тыкать.

Я молчала, сжав губами край кружки. А чего отвечать? Пожалеть? Её? Себя? Сказать — в нашем полку битых жизнью прибыло? А толку с того… Проговариванием проблемы проблема не решается. Не эта.

— У тебя деньги есть?

Вот только в долг у меня просить не надо! У меня тысяча бесхозная имеется, но она Глебовская, не моя… На сгрызанные ногти отложена. Компенсация морального ущерба, так сказать.

— Возьми выходной, — придвинулась ко мне Раиса Марковна, точно заговорщица. — А отцу не говори. И до вечера день твой. Ну, сможешь не поработать хоть один день? Есть заначка себя побаловать?

— Чем? Побаловать… — буркнула я, чтобы не сидеть немым истуканом и не плавить губы на горячей чашке.

Раиса Марковна пожала пухлыми плечами.

— Ну, на что денег хватит… В салон там сходить. Или ту же кружку кофе взять, но никуда не спеши. Книжку возьми почитай, фильм посмотри… Что угодно: только без опросов и без папы. Главное, без папы. Или по городу погуляй. Хоть бы и одна. До дождей тут красиво. По набережной пройдись…

Вот и пройдусь… Сегодня вечером и пройдусь. Дождя действительно не было. Тучи ночью разметало ветром. Не пролились они на мою горячую голову, не остудили. Значит, пойду гулять. По набережной. Одна. Но в гости.

— Я подумаю…

А сейчас подумываю уйти.

— Уйду сегодня пораньше. Не перерабатывая. А так… Я себя уже вчера театром побаловала…

— Вот и молодец! — чуть ли не захлопала в ладоши Раиса Марковна, не подозревая, что радоваться тут в действительности нечему. — Что смотрела?

— Мадам Бовари.

— И зачем? — она даже в лице изменилась. Из круглого оно сделалось овальным. — Зачем депресятину смотреть, когда в жизни и так одна хрень другой хреновее…

— У нашей жизни все равно один финал — все умерли. Но Эмма была хотя бы счастлива с некоторыми своими мужчинами… Некоторое время…

Вот и ответ. Некоторое время и я могу быть счастлива. С Глебом. Например, до девяти часов сегодня. Время пошло… Хоть оно и неточное. Может, мой путь к временному счастью не уложится в пятнадцать минут. Выйти заранее? Поезда, особенно пригородные, частенько уходят раньше времени. Но мой поезд не мог уйти, когда мне еще двадцати пяти даже не стукнуло…