9. Кошка обыкновенная
Мужики и на расстоянии, даже виртуальном, чувствуют, что им перебежал дорогу чёрный кот. Мой Барнаульский поклонник завалил меня в чате признаниями в том, что жизнь его невыносимо скучна, когда от меня нет ни слов, ни стихов. Не выноси мне мозг, мой милый виртуальный друг, хотя бы сегодня! Завтра я сумею вернуться в привычную колею дом-работа-чат-одиноких-по-призванию.
Я послала стих в «предложку»: сегодня он админит, так что мигом опубликует и залюбит. Но что-то сегодня все его лайки вставали поперёк горла. Мне бы вообще не читать его посланий, как завещал Некрасов, а то ведь Николай Алексеевич прав, что нет хуже наказанья, как задним горевать числом. Я же не от него послания проверяла, а ждала эсэмэску от Глеба. Дождалась лишь Музы с подбитым крылом, и, не перечитывая, запулила экспромтом в массы.
Ровно в шесть сорок пять я в последний раз проверила телефон: от Козла — тишина. Глеб не обещал ни любить, ни звонить. Так пойду молча за тем, за чем он меня пригласил. Тело ужасно чесалось от предвкушения и синтетических кружев. Наверное, потому что я достала их прямо из упаковки. Но до первой стирки белье хотя бы не будет выглядеть совсем уж дешевым. Ну, хотя бы при притушенном свете.
Глеб ошибся в расчетах на целых три минуты — в мою пользу. Дорога от дверей офиса до дверей его дома заняла всего двенадцать минут. Впрочем, это смотря какой шаг брать в расчёт… Мой телефонный принц не уточнил заранее прогноз погоды — дождик с ветром. Не шквалистым, но истинно питерским. Так что мог бы догадаться, что для меня прогулка обернется бегом на каблуках по мокрому асфальту. С зонтиком — в качестве двигательного мокрого сгорания.
В итоге в прилипшем к ногам плаще, но довольная, ввалилась я в подъезд на три минуты раньше условленного, то есть без трех минут семь. Довольная, что не промокла до нитки и сумела таки втоптать первородный страх в выбоины тротуара. Теперь можно смело дождаться нормального сердцебиения, привалившись к железным почтовым ящикам, вообразив себя не в чужом подъезде, а в картинной галерее. В помощь репродукции гравюр, в рамочках и под стеклом, на покрашенных недавно стенах. Краской не пахло, но на светло-бежевой стене пока не появилось ни одного нехорошего слова. Или это дом высокой культуры быта?
Все нехорошие слова крутились у меня в голове — это дурацкий разум все пытался развернуть меня к двери, но я упрямо смотрела не на входную, а в сторону лифта и закрытого занавесочкой окошечка консьержки. Дом постройки начала прошлого века, как все тут, а вот нравы современно-буржуйские. Хотя меня с дружеской улыбкой впустила внутрь пожилая женщина, даже не поинтересовавшись, живу я тут или решила от дождя спрятаться. Нет, к дождю я с детства привыкла, а вот бегать по мужикам — нет.
Хорошо, что не пришлось звонить в домофон. Можно помучить Глеба ожиданием пару лишних минут — раз не позвонила в домофон, значит, еще не пришла. Не пришла в себя.
Стряхнув зонтик на безупречно вымытый пол, я поднялась на несколько ступеней и крадущейся походкой миновала пост отсутствующего вахтера, хотя и понимала, что он не может меня не пустить. Не пустить меня могла только совесть, но ведь пустила такую меня бессовестную… И погода попыталась отговорить от прогулки в противоположную от метро сторону. И ничегошеньки у ненастной погоды не вышло. Остается надеяться, что и дальше ничего плохого не выйдет… Из моего безрассудного поступка.
Я схватилась за деревянные перила чугунной решетки, чтобы оттянуть встречу еще на одну лишнюю минуту, а именно столько возьмет у меня, чтобы подняться на четвертый этаж пешком. Зато просохну от горячего дыхания, чтобы Глеб не решил, что все это из-за него. Нет, все это из-за меня и только. Я делаю подарок себе, а не ему — и пятки у меня будут сверкать только так, когда я драпану отсюда часиков в девять. Ну, это не должно же занять полночи… И у меня нет никакой ночи. Только вечер, только ранний. Поздний я должна провести дома, как примерная дочь. И вообще разумное создание, а на пару часов разум можно и отключить без особых потерь для морального здоровья.
Похоже, Глеб отключил дверной звонок. Для чего, не знаю. Наверное, чтобы я разнервничалась еще сильнее, сверилась с часами и номером квартиры. И передумала звонить ещё раз? Может, это вообще не его адрес. Может, он меня разыграл. Или кого-то решил разыграть приходом незнакомой девушки. Сколько, блин, предположений, которые стоило бы предположить до выхода с работы. Но разумная часть мозга последние три дня работала с большими перебоями.
Я оглянулась — никого. В подъезде тишина, будто и не конец рабочего дня. Ни собака не залает, ни… Ну, петух жареный клюёт всегда с опозданием… Большим. Я ещё внизу сверилась со своим изображением в зеркальце пудреницы: я не я, а рожа все-таки моя. А квартира его?
Я едва успела запустить обратный отсчет, как открылась дверь заветной квартиры. Звонка я точно не слышала — значит, его не слышал и он. Свериться с часами не успела — двери имеют свойство открываться всегда весьма неожиданно. В одном только я не сомневалась: час икс, наступавший по договоренности в семь часов пятнадцать минут, еще не наступил. Я бы ни в жизнь не простояла под закрытой двери с четверть часа. Я не настолько себя не уважаю…
А на сколько? Только, чтобы стоять с открытым ртом перед Глебом. Он не стал вдруг выглядеть на голливудский миллион. Небрежно расстегнутый ворот рубашки был и вчера. Что же тогда в нем такого магнетического? Глаза… Карие… Или в этот раз злую шутку со мной сыграли светлые волосы без геля? Они распадались ровно по пробору и мягкий локон касался светлой, но широкой брови, так и требуя его оттуда убрать. А разум потребовал убрать руку в карман плаща — все равно ж не дотянусь. За спиной перила, их я чувствую, а больше ничего — все занемело. Замерло в ожидании первого слова. От него.
— И что ты тут делаешь?
Потруднее вопроса не мог придумать? Стою. Жду. Молчу.
— Почему снизу не позвонила? Дверь была открыта?
Я кивнула. Вот же дура…
— Забыл сказать, что звонок отключен. Не вышел бы, так и не постучала б, что ли?
— А чего вышел? — передернула я окостеневшими плечами, но кирпичи неловкости, страха и самый маленький гаденького чувства брезгливости, остались на плечах, не полетели вниз в лестничный пролет. — Семи пятнадцати еще нет. Или у меня часы врут?
Он усмехнулся, и все очарование развеялось. Я даже сумела выпрямиться на каблуках. Колени сжаты, уши открыты. Глазами не хлопать!
— Счастливые часов не наблюдают. Доверился чувству… Шестому. Или седьмому? — продолжал он издеваться. — Показалось, что Мария Тимофеевна дверь не закрыла. Она тебе и открыла, наверное. Заходи. Ужин стынет.
Никуда я не двинулась. Даже если бы захотела, то мокрые подошвы намертво приклеились к выложенному мелкой мозаикой полу.
— То есть ты не сомневался, что я приду? — говорила я, чувствуя, что зонтик меня все же не спас, от внутреннего дождя уж точно.
— Ну… Голодовку точно б не объявил. Я же не говорил кухарке, что это романтический ужин, так что оставил бы вторую порцию на завтра… Заходи…
Теперь он улыбнулся, но я не готова была принять приглашение. На языке крутилось еще много гадости. И если я не вылью их на него, то захлебнусь желчью!
— То есть завтра ты голодаешь?
— Мужики никогда не голодают… Простой расчет: если сегодня поужинаем вместе, то завтра сходим в ресторан. Терпеть не могу разогревать в микроволновке. Специально заказал доставку к семи. Будем есть холодное… И сомневаюсь, что в ресторане так кормят, как готовит Мария Тимофеевна. Сима, ну ты чего? — Глеб наклонил голову. Смотрел теперь исподлобья. — Я опять не то ляпнул, что ли? Я книжек не читаю, а если начну фильмы цитировать, то грубо получится… Или можно сказать по-театральному «кушать подано» без всяких там жрать?
И снова улыбка — в пол-лица или во все. Оно у него узкое и чуть плоское — и если оставлю его без ужина, он еще больше похудеет. Вчера он что-то не выглядел таким осунувшимся. Не спал ночью? Как я… Да так и поверила!
— Может, ты смотрел с Фрейндлих и Михалковым экранизацию «Идеалистки» Володина?
— Не смотрел… — покачал Глеб головой и сильнее распахнул дверь. — Нужно посмотреть сейчас на телефоне, иначе ты не войдешь. Так, что ли?
— Это короткий метр, всего двадцать минут…
— Сима, я только завтракал.
У меня тоже сосало под ложечкой, только не из-за голода. Язык молол сам собой…
— Алиса Бруновна там библиотекаршу играет, а Михалков читателя, любимого…
— Ну вот… Ее по имени-отчеству, а его по фамилии…
— У его героя фамилия Баклажанов. Героиня зовет его по фамилии…
— Фамилия съедобная. У меня тоже — Виноградов. Ты можешь уже наконец зайти? Через порог как бы неприлично разговаривать со знакомыми людьми. Хотя я не спрашиваю у тебя фамилию. Мне она не интересна. Я бы про отчество спросил — может, ты на Симу не откликаешься…
Он тоже говорил скороговоркой. Наверное, соревновался со мной во владении словесным пулеметом. Но куда же ему меня победить — я же профессионал!
— Он был простым читателем долгие годы, а потом пригласил ее в кино… На что она ответила, что это долго, а ее дома ждет дочка… Нет, — я заметила промелькнувший в его глазах страх. — Это не про меня. Я просто…
— Ты просто не хочешь заходить?
Его рука оказалась длиннее моей. Он поймал меня за локоть и втащил в квартиру. В прихожей оказалось темно — или это у меня в глазах потемнело от… Его чертового одеколона! Боже, не жрите продукты с усилителями вкуса и не пользуйтесь парфюмерией с усилителями запахов. Здоровее будете сами и окружающих на тот свет не отправите раньше времени. Или у меня просто так сильно обострилось обоняние, как и прочие чувства, в полсантиметре от мужского тела… Он меня не отпустил, так и держал за локоть. И закрыть дверь свободной рукой не подумал. Смотрел мне в глаза, и я не выдержала — заморгала. И языком замолотила еще быстрее.
— А может мы прогуляемся…
— Сима, мы ужинать собрались.
— Это фраза Баклажанова. Ну, не в смысле ухаживания, а просто я буду идти по улице, вы уцепитесь за мой рукав, будете плестись сзади… А она в ответ: я где-то читала, что малознакомые женщины не должны держать мужчину под руку, вдруг он кого-нибудь встретит…
— Сима, ты за моих соседей переживаешь? Или за кухарку? Сима, всем плевать. Вот реально, всем на всех плевать. Откуда эта советская оглядка на соседей? Ты же не настолько старая…
И снова улыбка — и снова дрожь во всем теле. Мокрый плащ… Он продолжает удерживать меня на пороге, при открытой двери… Вырвать руку? Локоть. Всего лишь локоть. А чувство, что он одел на меня вериги.
— Угадал… Дорогой читатель предложил просто идти по набережной и мирно беседовать о соцреализме…
— Сима, ты все книги так подробно помнишь? Или зазубрила перед встречей, чтобы меня унизить?
— Нет, я не специально… Тут фильм помог… Они там очень даже хороши… — говорила я, еле разлепляя мокрые от страха губы.
Фильм этот мы смотрели в группе, как и еще один, где Фрейндлих снова играла библиотекаршу. Вернее телеспектакль… Какое название? Что-то, типа, пятый десяток… Вот и я чувствую себя такой старой, когда уже глупости кажутся невозможными и недопустимыми…
— Я же не договорила… Там тоже шел дождь… Но не об этом речь, — лепетала я все тише и тише. — Знаешь, почему она согласилась с ним пойти? Он сказал, что вспомнил ее на работе и ему стало очень хорошо…
— Я должен был позвонить, да? Ты злишься поэтому?
Он поднял руку. Нет, не отпустил меня, а скользнул к предплечью. За спиной открытая дверь, но для себя я, кажется, ее уже захлопнула. Он меня не держит, нет. Я сама не ухожу от незнакомого мужчины…
— Но она все же спросила его: у вас есть жена?
— И он ответил, что есть, да?
— И очень ревнивая. Но какое это имеет значение? Это его слова. Я же вас не в ЗАГС зову, а в кино. Я думаю, что в этом нет ничего предосудительного. Она подумала и не пошла с ним…
— А ты подумала и пришла, и что?
Его рука опустилась к моему запястью. Мокрому и холодному. Я так и не достала из шкафа свои тонкие кожаные перчатки… И сейчас — руки из кармана. Руку, одну… Второй я держала мокрый зонтик, с которого капало мне на сапоги. Может, и ему на тапочки, если он в тапочках. Я смотрела в глаза, хотя и хотелось — в пол.
— А то, что прошло каких-то тридцать лет с фильма… Не вспомню, когда написан сам рассказ… И уже, наверное, это не так предосудительно, что ли… Извини… Просто как-то… У тебя жена ревнивая?
— Сима, у меня нет жены…
Я замерла. И сердце замерло. А вот его язык — увы, нет, продолжил фразу.
— На два месяца. Может, на три. Ты боишься ее ревности? Моих соседей? Или меня? Кого ты больше боишься?
Боюсь его взгляда, под прицелом которого вся моя решимость быть взрослой разлетается. Нет, прошедшее время. Разлетелась. Ее больше нет. Изначально, конечно, тоже не было. Но все же я договорилась сама с собой если и не на быть, так хотя бы казаться взрослой. Взрослой… Взрослость, она же внутри тебя, а мне природа не дала ее даже снаружи. Зеркало не обманывало. Обмануть меня пытался Глеб, когда я спросила его про свой возраст. Его он понял не по лицу, а по моим словам и действиям, а остальное охарактеризовал строчкой из песни Цоя. Нет у меня старшей сестры, и мамы больше нет — впрочем, к чему чужие советы даже от самых близких людей? Жизнью давно доказано, что люди учатся только на своих собственных ошибках.
Мой приход сюда — ошибка? Ну так, опыт — дитя ошибок, а у меня опыта с мужчинами никакого нет. И если я буду продолжать стоять истуканом и нести чушь, так никогда и не появится. Опыт. А будет очередной несчастный случай. Божечки… Некоторые хоть иногда, время от времени перебиваются редкими подачками от мужиков, я же — никогда. Никогда даже подачек не получала…
— Извини…
И мне реально есть, за что перед этим Виноградовым извиниться. Он просто пригласил в гости — дал выбор. И я выбрала. Пришла. Сама… Не просто так. И он не просто так пригласил. А за тем же. Только зачем-то оформил это так, будто это не просто так… Подготовился, точно к романтическому свиданию. А теперь ему ничего от такой дуры, как я, даром не нужно. Даже фамилию знать не хочет…
Что же я за дрянь такая! Ужин стынет, а он голодный… И женатый. Он сразу это сказал и попросил принципиальных дур не отнимать у него время. Драгоценное. Два месяца — это пшик… Только в офисе они долго тянутся. В женском коллективе.
— Я не должна была приходить…
И снова несу не то, совсем не то…
— Но раз пришла, проходи, — говорит он, наверное, то, что надо. Надо ему. Сейчас. — Давай уже поужинаем и…
Глаза оставались на одном уровне, глаза в глаза, и в глаза не врут, с глазу на глаз всегда говорят одну только правду.
— Поедешь домой.
Не добавил «к папе», но явно подумал. И я подумала в ответ, что заслужила… Такое обращение. И вот такой именно тон. Не снисходительный, не подшучивающий, как раньше, а такой вот совсем уничижительный, когда он вынужденно подбирает слова, вместо того, чтобы от всего сердца послать матом. Повела себя, как малолетка. И если скажу сейчас, что не спешу домой, Глеб просто решит, что я через силу оплачиваю ужин. И от десерта откажется. Зачем ему такой нужен?! С горчинкой, просроченный, из магазина эконом-класса…
— Я дома поужинаю.
Вышла ли улыбка, не знаю. Губы точно дернулись, но запросто могли сложиться в гримасу боли и отчаяния от своей такой непутевости. Пусть у него на завтра останется вкусная еда, а я буду дома давиться пересоленой. И разбавленной. Слезами…
— Я вчера много приготовила… — продолжала я говорить, потому что он продолжал молчать. — Ну, я пойду…
Дверь открыта. Уходи. Никто ж тебя не держит. Больше. Зачем ты спрашиваешь разрешение? У этих глаз… Они сейчас ещё темнее стали, превратились в защитные очки для его души. Впрочем, разве я вчера, когда они были светлее, поняла, что у него на душе? А то! Ещё позавчера было ясно, что не спокойно… А тебе разве не было ясно, что ловить тут нечего? Взрослые игры не для маленьких девочек, вроде тебя.
— Ну иди…
Вот и сказал. Вот и послал. Поставил в воздухе многоточие.
Почему стою? С зонта клей, что ли, накапал мне под ноги, вместо воды… Или это липкий пот вышел из меня через пятки и по длинной игле каблуков вошёл в пол чужой прихожей… Нет, это его разлила моя судьба, вредная старуха Шапокляк… Ну нельзя гнаться за чужими кошельками. Их всегда кто-то дергает за ниточку, и веревка в итоге окажется вокруг шеи и задушит слезами.
Собраться, развернуться, сделать шаг. До порога их всего лишь два. Господи… Наивняшка Тося! Ну за какой гвоздь ты зацепилась?
— Сима, ну хватит придуриваться?
Мы не на съемочной площадке. Я не осваиваю целину… Если только своего собственного сердца. Гвоздем все же оказались руки Глеба. Они держали меня не за талию, нет — цепкие пальцы поймали тонкий пояс плаща. Он развязан, так что все-таки меня не тянут назад враждебные силы зла. Это я не могу уйти из зрительного зала, не дождавшись финальных поклонов Глеба.
— Что тебе надо? — проговорила, глядя в открытую дверь, открытую в мой привычный скучный мир.
Не помню, что сказала героиня фильма. Пусти, да? Но я ведь уже знаю, что меня не держат тут. Но это не меняет сути дела — выгляжу я, наверное, ещё нелепее Тоси… Героиню Румянцевой хотя бы любили. А тут… Меня, кажется, в очередной раз пожалели.
— Поужинать мне надо! — вот и вернулся в его голос смех. — Я тебе уже минут десять это повторяю. Хорошо, я на тарелки ничего не выложил. Возможно, не все и не совсем остыло.
Теперь меня развернули силой. И со вчерашней ловкостью расстегнули пуговицы. Только от вчерашней дрожи не осталось и следа. Что же ее затмило? Какое чувство? Стыда? Или голода… Только сейчас я почувствовала, как вкусно пахнет в квартире.