10. Домашние тапочки
Женские домашние тапочки в доме были. И мне их предложили. И я… Не смогла сказать, что лучше пойду босиком, чем притронусь к собственности его жены. К другой ее собственности я притрагиваться уже передумала. Вынужденные пожатия рук не в счёт. Как и тарелки — тут уж у меня не повернулся язык попросить одноразовую посуду. Хотя та и пришлась бы к месту. Романтика-то у нас точно одноразовая. Не в плане качества, а в плане количества: один вечер и все.
Почему я не вырвала руки? Во-первых, меня не отпустили бы — я успела выучить хватку Глеба еще в театре, а во-вторых, я боялась заблудиться. Не шучу — здесь было слишком много свободного пространства, точно в музее. Для начала — такие же огромные окна друг подле друга, и единственный экспонат на весь зал — стол. На четыре персоны, хотя в столовой можно было б принять целую делегацию. Ну и как во дворцах — камин, декоративный, и такие же декоративные напольные вазы. Нет, все же есть еще маленькие — на пьедестале-тумбе возле колонн, которые явно были остатками несущей конструкции. А куда меня принесло и каким ветром — и сам черт, наверное, не знает.
Я села на отодвинутый стул. Он не был декоративным и даже на глаз не выглядел хлипким. Твердый деревянный каркас и высокая кожаная спинка. Стол стеклянный, сквозь него хорошо наблюдать за стиснутыми коленками — не дрожат и ладно. В белом великолепии зала я не стала ярким пятном: серые брюки и светло-серая кофточка, застегнутая на тысячу пуговок, не могли соперничать с обивкой кресел. Ну и кухней из светлого дерева, черный пол которой просматривался в белую арку. Встроенная бытовая техника тоже черная. Как и тарелки… Их тоже искупали в чернилах. Как можно жить в такой квартире! Здесь же постоянно нужно мыть руки. Да, крохотный туалет в огромной прихожей, предназначенный для стерилизации рук по возвращении из внешнего микробного мира, был облицован белой плиткой. Краску, что ли, строители пожалели… Или есть люди, которые умеют не пачкаться. Только я успела, кажется, запачкать и душу, а ее не вымоешь с мылом. Даже с хозяйственным.
Глеб хозяйничал на кухне, не производя ни звука. Еда оказалась в красных керамических контейнерах, с которыми мне б теперь не сравняться в цвете. Хозяин даже умудрился все так же тихо опустить их на стекло стола, прямо по центру подле салатника, который он принес, наверное, за мгновение до того, как решил открыть мне дверь.
— Сима, у меня шампанское на льду. Но могу открыть вино. Или принести минералку. Или сок…
— А что ты хочешь? — спросила я, заставив себя не отвести взгляда.
— То, что я хочу, я вряд ли получу…
Какая гадкая усмешка — он себя в зеркало видел, хоть когда-нибудь? В стеклянной поверхности стола тоже можно рассмотреть свой звериный оскал, если убрать глаза с моего лица.
— Отчего же? — проговорила, сильнее сводя лопатки.
Голова непроизвольно дернулась вверх, открыв на шее напряженную жилку. Интересно, его поцелуи тоже вызывают щекотку? Предложит проверить или он для себя все решил… Со мной-то все ясно: сама не предложу, но и не откажусь. Один раз. Лошадь-то разрывает только со второй капли никотина…
— Потому что ты расслабляться не умеешь. И я не хочу проверять, умеешь ли ты пить. Если б ты осталась до утра… А так… Я не хочу проверять, как ты в нетрезвом виде ходишь на шпильках.
Да, с тобой только по лезвию ножа ходить. Сейчас шея окаменеет, и я так и останусь статуей несвободы от дурацких мыслей и невыполнимых желаний. Невыполнимых по-трезвому. А пить мне не дают.
— Нормально хожу. Но шампанское мы вчера пили.
— Открыть вино?
— Да.
Глеб ушел на кухню, свернул налево и исчез из поля зрения. Я не сменила позы. Бутылку он открыл, но не принес на стол. Похоже, решил ограничить потребление спиртных напитков одним бокалом.
— Еще не пятница. Тебе на работу, мне за руль.
— С чего ты решил, что мне нужно больше одного бокала?
— Чтобы расслабиться? — и снова ухмыляется. — По этому поводу я ничего пока не решил. Не всех расслабляет алкоголь. Кого-то он делает просто невыносимыми.
Он протянул мне бокал сразу с тостом, чтобы я не вздумала поставить его на стол. Один бокал к полноценному ужину — это действительно ничего. Но на голодный желудок может оказаться достаточно одно глотка, чтобы сотворить какую-нибудь глупость или скорее тупость. Выдать. Словесную. Тост за знакомство мне не предложили. Это было вчера, а Глеб не повторяется.
— За встречу…
Это же даже хуже, чем за здоровье. Противнее своей нейтральностью.
— За встречу… — повторила я тихо, и мой бокал громко встретился с его бокалом.
Один глоток, да? Я следила за ним с носом в бокале, но лишь с обмоченными губами. Он лишь пригубил вина и наконец сел за стол, куда так стремился. Наши бокалы коснулись стеклянной столешницы одновременно. Хоть что-то мы делаем слаженно, пьем… Выпиваем. И закусываем. С чего обычно начинают ужин в этом доме? И я дождалась, когда Глеб передаст мне салатник. Обычный салат я есть умею, хотя в нем слишком много разной зелени… Она, особенно укроп, имеет свойство застревать в зубах. Ну так и не стоит улыбаться непонятно кому! Тут сейчас понятно только то, что ешь. Картошка и мясо — куда же проще и куда же вкуснее.
— Глеб, мне очень стыдно, что я испортила тебе вечер.
— Я разве сказал, что вечер испорчен? — он даже отложил приборы и взялся за ножку бокала. — Испорченный вечер — это ужин в одиночестве.
— Ты меня понял…
— Нет, не понял…
Он смотрел мне прямо в глаза, прямо в душу, в которую будто раскаленную кочергу запустил. Аж дух перехватило, и я лишь чудом не подавилась. Схватилась за бокал — как же вовремя он поднял свой.
— Я сначала подумала, что смогу… А потом поняла, что не смогу. Мне вот и в тапочках ее противно… А ты про постель…
— Ты уже давно без тапочек сидишь…
Я машинально взглянула сквозь стекло на ноги — тапки в стороне, пальцы поджаты. Хорошо, что между передних ножек стула нет перекладины, а то уселась бы, как на насесте… Курица, безмозглая!
— Это мамины тапки. И квартира мамина. У меня нет пятидесяти лимонов, чтобы купить себе подобные хоромы…
Я аж зажмурилась от неожиданности.
— Ты меня к родителям пригласил?
— В их отсутствие. По-детски, да? — улыбка на этот раз вышла добрая. — Ну кто ж виноват, что родители живут ближе к твоей работе, чем я. Но мама разрешила мне тут пожить… Они с отцом сейчас в Литве поправляют здоровье. Мне вот тоже не мешало бы поправить свое. Психическое, — и он постучал себе указательным пальцем по виску. Потом протянул через стол бокал. — Сима, за правдивый ответ! Скажи, когда ты передумала? Когда меня увидела или когда тапочки надела?
Вот зачем я здесь? Во всех неловких ситуациях нужно обвинять исключительно меня или мою внутреннюю «пятачковость» — я сама не знаю, чего хочу… И даже если знаю, не могу сделать шаг. Да даже просто устоять на одном месте, постоянно пячусь… А ведь иногда за спиной не бесконечное пространство, а стенка — и сейчас Глеб припер меня к ней простым вопросом. Но, наверное, для него все же очень важным — я как бы его обломала. Ну не как бы, а реально кинула… Нужно исправляться, да?
— Глеб, ты меня не понял…
Сейчас как скажет «так ты же и не объяснила ничего», но я пытаюсь, пытаюсь связать бессвязные мысли в хоть какое-то удобоваримое объяснение моей детской непосредственности… Ой, непоследовательности в исполнении принятых решений.
— Это просто невозможно… Ну, что ты предложил… У меня папа каждую минуту моего отсутствия дома рассчитывает. Вчера я придумала театр с подружкой. Сегодня ресторан…
— Тоже с подружкой? — усмехнулся Глеб и сделался совсем далеким: убрал со стола локти и откинулся на спинку.
Стул тяжелый — не пораскачиваешься. Это только у меня от напряжения плывет перед глазами картинка. Не опьянела же я с пяти глотков… Ну, с половины бокала. Или это моя уверенность в себе пошла трещинами, и реальность преломилась под непонятным мне углом…
— Почти. Глеб, мне стыдно. Стыдно, что я ввела тебя в заблуждение. Я просто просчитала возможные варианты нашего общения и поняла, что у нас с тобой без вариантов… Ничего не получится. Я не такая… Не в том плане, — добавила я с большим трудом под прицелом его тяжелого взгляда. — Неудобная я для подобных отношений. Мне из дома не выбраться. И с работы не уйти пораньше. У папы совсем крохотная пенсия, и мы реально живем на мою зарплату. Ты только не подумай…
А ведь точно сейчас подумает, что я ищу спонсора — это слово из лексикона родителей.
— Я не успеваю ничего подумать, — его локти вернулись на стол. — Ты слишком много говоришь. В смысле много слов. А толку — толку от них никакого. Ты ведь зачем-то пришла…
— За тем и пришла, — проговорила я жестко, чувствуя, как спина медленно, но верно приклеивается к кожаной спинке. — На один вечер. Другого раза не получится. Я просто не думала, что ты устроишь ужин и вообще… Мне в девять нужно уйти.
Глеб взглянул на часы — старинные. Или под старину, украшавшие каминную полку. И тут я сообразила, что рядом с тарелками только столовые приборы, а телефонов — нет.
— Тогда без чая, что ли? — перевел он взгляд обратно на меня.
Взгляд остался темным, а вот губы не искривились, а раскрылись в улыбке.
— Будильник поставить? Или пять минут погоды не делают?
Он уже стоял, и вместо локтей стеклянный стол придавливали к полу растопыренные пальцы. Без обручального кольца.
— Это не смешно, Глеб… — проговорила я тихо, хотя хотелось выплюнуть слова ему в лицо.
— А я смеюсь? Знакомлюсь с девушкой, покупаю билеты в театр, жду ее, как дурак, без обеда и ужина… А она ко мне просто перепихнуться пришла. И требует еще, чтобы я уложился во временные рамки…
Я тоже поднялась — вскочила, и лишь чудом не впечаталась в стекло коленкой. Стекло бы точно треснуло. С коленкой — да черт бы с ней! Я и так хромая лошадь по жизни.
— Я лучше пойду домой. Я ведь сказала, что ты не поймешь…
И я действительно пошла, а он действительно отпустил. И я даже не заплутала в квартире. Я только… Не обнаружила плаща. Вешалки у них не было: все стены в зеркалах, моя свобода в стенном шкафу. А в зеркале — он… Привалился небрежно к арке, ждет моих дальнейших действий. Это продолжение вчерашнего театра. Эмма смогла изменить мужу, а я… не могу изменить отцу… До жены Глеба мне, кажется, сейчас нет никакого дела… Да и не было, я же о ней не думала… Это ее проблемы, что от нее мужик бегает, не мои… Я вот сама от этого мужика бегаю, и все никак не убегу.
— Сима, можно в лоб спросить?
Наверное, можно. Я стою к нему спиной, но ведь в зеркальной дверце мы прекрасно видим друг друга.
— Как давно у тебя мужика не было?
— Я, кажется, уже ответила на этот вопрос, — проговорила я без всякой заминки, сама от себя не ожидая, что на самом деле ждала подобного вопроса и даже ему рада. — Как мама умерла, так он меня и бросил…
— Это я помню. Сколько прошло… Лет? — Глеб сменил позу, вернее перевалился на другую ногу, и соответственно вверх ушло другое плечо. — Извини, если ты говорила, а я забыл… Знаешь, мне реально тяжело себе это представить… Ну, вот эту самую действительность, когда не с кем… Или у вас организм совсем другой, и вам это не совсем и нужно… Иначе бы столько баб не жили бы одни… Извини, если я не то несу…
— Четыре года. Это что-то меняет?
Меняют, скорее всего, мои отяжелевшие вдруг плечи, которые я больше не могла расправить.
— Не уходи. Мы что-нибудь придумаем… Ну, я же сказал, что средства у нас есть, у нас с умом проблемы… Ну, у вас там как все построено? Задержаться? Уйти пораньше? Взять выходной? Оплачиваемый… Я его оплачу…
Он не вынул рук из карманов брюк, но тоном голоса все равно бил себя в грудь. Тыкал…
— Если проблема только в этом? Что ты не можешь позволить себе лишний выходной, который можно потратить на меня. Обманывать твоего отца мне не очень приятно, но, наверное, правда ему ни к чему… Хотя я бы, скорее всего, порадовался за дочь, что у нее есть хоть такая личная жизнь… Но мы, мужики, эгоисты…
— Ты сейчас нет…
Я сумела обернуться. Наверное, лицом к лицу я выгляжу лучше. В отражении не так заметна моя нынешняя сутулость.
— Да ладно… Ты мне понравилась, и я не хочу тебя отпускать… И не хочу, чтобы ты с голодухи на какого-нибудь козла нарвалась. И вообще мне кажется… — и он нервно передернул плечами. — Ты будешь совершенно другой, когда наши отношения перейдут на немного другой уровень. Ну и… Ты уверена, что после четырех лет у тебя за один раз что-то получится? Говорю ж, у вас неправильный организм… Наверное, ребро не туда вставили… Извини, если я груб… Но ты сегодня была совсем неромантичной особой. Но чай с тортом это может исправить, верно? Помоги мне убрать со стола. Без твоей помощи у меня все равно ничего не получится… Не только на кухне. А потом я покажу тебе родительскую спальню. Если захочешь…
Подсказку, за каким своим отражением искать плащ, Глеб мне не дал — пришлось соглашаться на чай. Только пошли обратно мы не рядышком, а гуськом, потому что он не стал дожидаться, когда я шагну к нему от зеркал: возможно, давал видимость свободы. Видимость… В любом случае я оставалась запертой в четырех стенах, потому что не лето и бежать в одной кофточке под дождь глупо. Да и плащ жалко. Он не с барахолки. Я на него долго копила. И вообще сбегать из гостей, куда сама же и приперлась, верх дурости. Хотя моя дурость и является вишенкой на торте, ради которой Виноградов все это и затеял.
А для чего же еще?
На все согласных в городе пруд пруди, и в том же театрам все зрительницы по парам, да не тем, а действительно с подружками… Выбирай любую — не хочу. Вот именно, что он не хотел — коту нравится играть с мышкой. Я еще правильный костюм для вечернего капустника выбрала. Серый!
Ну а он, интересно, когда-нибудь носит галстук?
Или за ужином с незнакомками галстук опасен, как и салфеточка, которую, если верить старым и не совсем добрым сказкам, можно и потуже затянуть. А вот мне стоило ослабить — поясок после плотного ужина, но он был только в спрятанном плаще, а юбка держалась на одной пуговице и на честном слове. Его — что Глеб дождется от меня согласия на экскурсию в родительскую спальню. Если… В чае будет достаточно чая…
Я уже не чаю уйти отсюда с высоко поднятой головой, как планировала. Хоть бы юбку мне задрало не ветром… Весь ветер в голове. Шумит. Или Глеб успел включить чайник? Да, чайник в любовных делах я тут один, хотя и знакома с правилами поведения в родительских квартирах по прошлому и единственному любовному опыту. Только тут неожиданно вернувшихся родителей и запертых в спешке дверей не будет. Дверей тут вообще, кажется, нет. Зачем? Дети выросли, если Глеб не единственный ребенок. Избалованный…
— Торт тоже домашний, поэтому маленький… На две персоны.
— На два дня, — исправила я заявление Глеба с вымученной, но должно быть натуральной улыбкой, раз Виноградов не стал язвить, а просто улыбнулся.
— К счастью, на двоих…
— К счастью, — подхватила я тон и тортик.
На тарелке под круглой крышкой специального контейнера для транспортировки сладостей. Медовик — но я же не сказала, какой торт заказала к глинтвейну. Потом, всегда, если торт домашний, то он на меду… Только бы не на беду. Ведь могла уже идти к метро, а не стоять в полуметре от чужого мужа.
На кухне тут сэкономили. Не шире коридора. Два человека с трудом развернутся и руки не раскинуть, чтобы одновременно открыть шкафчики по обеим сторонам, хотя было бы удобно их дверцами закрыть вспыхнувшее лицо, точно веером. Это все от вина, а не от чувства вины, ведь пока ничего не произошло. Кроме поцелуя в щечку в театре ради дурацкой фотографии в английском стиле.
— К счастью, у тебя короткая память… — Глеб поставил чашки на барную стойку, стулья к которой находились внутри кухни. — Я просил убрать со стола.
— Извини…
Для начала я поставила в пустой холодильник контейнеры. Если чуть затянуть кушак, то тут, возможно, и хватит на скромный ужин на одну персону. А если затянуть галстук, то можно вообще денек не жрать…
С тарелками я немного помедлила, но Глеб так и не откинул для меня крышку посудомоечной машины и не остановил, когда я подошла к раковине. Меня остановила сама раковина, когда из крана без всякого моего участия вдруг потекла вода. Глеб снова ничего не прокомментировал. Нарочно. Не могло его так увлечь разглядывание распускающегося в стеклянном чайнике чайного цветка. А вот я бы за ним понаблюдала с превеликим удовольствием, но боялась увидеть на черных тарелках белые сколы. Кухня маловата, если на ней готовить, но тут и посуду, наверное, никто не моет… Полотенца, чтобы вытереть руки, я не нашла и пришлось воспользоваться юбкой — правильно, почти что надавала себе по заднице за дурацкое поведение во время еще более дурацкого свидания.
Глеб прекрасно знал про отсутствие полотенца, но снова сделал вид, что все в порядке. Ну да… Не в порядке же тут только я! Он уже взгромоздился на высокий стул и ждал меня с ножом. Длинным.
— Режем пополам или на четвертинки?
Это намек на завтрашнее свидание?
— А ты сколько съешь?
— Я задал вопрос про тебя. Мужики после шести не голодают…
— И как ты поддерживаешь себя в форме? — спросила, следя за ножом, потому что боялась порезаться, столкнувшись с его взглядом.
— Не ем до шести. Наследственность. Часть ее, не дурная. Чай без сахара. И торт без сахара. Только с медом.
— И в креме нет сахара? — спросила с издевкой.
— Не попробуешь, не узнаешь… Но не выплевывать же торт из-за сахара. Пополам? Поровну?
— Не оставлять же его на завтра.
— Завтра мы ужинаем вне дома. Забыла?
— Глеб, я еще не согласилась.
— На половину торта? — И эта половина плюхнулась мне прямо в тарелку. — Согласие на другое я не спрашивал.
— Ты все для себя решил?
— Для себя я решил еще вчера. А так как ты ни черта не можешь для себя решить, придется решать за тебя. Зато сможешь свалить все на меня, если ничего не получится.
— Чего именно?
— Чего-нибудь… Бери ложку и не разговаривай с полным ртом. Ты же взрослая девочка, а взрослые девочки не ведут себя, как маленькие, даже если им вдруг снова хочется под мамину юбку… Извини, — добавил он тут же и уткнулся в пустую чашку. — Чай забыл налить.
Понятно, что не чай, а про то, что мама — запретная тема. Или уже не болит? Почти. Та боль отпустила, пришла новая, о папе… И о себе, но эта боль выходила даже сладкой. А вот лекарство всегда горькое, даже если подслащено медом. А, может, Глеб Виноградов совсем не мед, а заменитель сахара, который просто химия… Но ведь именно это мне и нужно. Химия и никакой лирики. Никаких чувств. Тогда не будет ни страха, ни боли разочарования.