Глава 26. Матвей

Захлопываю за собой дверь с таким чувством, будто взорвал мост, по которому только что прошел. Прислоняюсь лбом к прохладному дереву косяка, пытаясь загнать обратно адреналин, что пульсирует в висках и раскаленными волнами разливается по телу.

Я весь на взводе, будто после погони и задержания. Каждая мышца напряжена до дрожи, звенит, как перетянутая струна. А в паху та самая, идиотская, животная расплата за минуту слабости. Стоит колом, налитый свинцом и желанием. Как пацан, ей-богу!

Черт! Черт возьми! Где вообще был мой мозг? В какой момент я его отключил и позволил этому… инстинкту взять верх? Принцесса же… не для меня, ясно, как божий день. Она из другого мира. Ее жизнь - это хрусталь и тихие вечера у камина. А моя грязь подъездов, пыльные папки и вонь дешевого табака из курилки. Две параллельные вселенные, которые не должны были пересечься.

А я опасно приблизился, как последний придурок, повелся на ее доверчивый взгляд. Рита такая сладкая, такая горячая, так и просится в мои грубые руки, на мой налитый член, чтоб ее.… Да млять, это невозможно!

Срываю с себя футболку, швыряю ее на кровать и падаю на пол. Отжимаюсь до седьмого пота, до хруста в суставах, пока бицепсы и грудные не загорятся адским огнем, а дыхание начинает рвать легкие. Но я не останавливаюсь, мне надо прогнать это тленное возбуждение, выжечь каленым железом манящий образ Принцессы. Ее распахнутые глаза, ее влажные губы, ее тихий стон, когда я прижимал ее к себе.

Мне нужна ледяная голова, чтобы думать о деле. Об Олеге и том, кто за ним стоит. А я вижу перед собой только чертову Занозу, которая впилась в самое сердце и ноет, не давая покоя. Снова вспоминаю, как она смотрела на меня, как целовала и тесно прижималась.

Мысленно матерясь, рывком подскакиваю и иду в ванную. Включаю ледяной душ. Вода обрушивается на меня градом ледяных игл, заставляя тело содрогаться в конвульсиях. Зубы стучат, а рука сама скользит вниз, сжимая в кулак возбуждение. Несколько резких, грубых, почти насильственных движений, и наконец наступает разрядка ­- пустая, безрадостная, оставляющая после себя лишь горький осадок стыда.

Вытираюсь насухо, с силой, будто стираю с кожи ее прикосновения. Натягиваю штаны и возвращаюсь в комнату. Тело усталое, но голова наконец проясняется. Первым делом беру телефон и звоню бабуле. Мне нужно услышать ее.

- Матвейка? - тихо отзывается бабушка. От одного ее голоса сжимается горло.

- Ба, как ты? Все в порядке? - стараюсь говорить спокойно.

- Да уж, полегче, полегче. Домой хочется ужасно. Больница - не место для старухи. Я тут разваливаюсь на части.

- Потерпи немного, подлечись как следует, - говорю я, а самому в горле комком встает непрошенная, уродливая правда. Операция. Деньги. Где их, черт возьми, взять? Продать душу? Кому она нужна?

- Ладно, не грусти, - слышит она мою немую тревогу, как всегда. - У тебя свои дела, не отвлекайся на меня.

- Спокойной ночи, бабуль.

Откладываю телефон в сторону, а гнетущие мысли о бабушкином здоровье с силой зашвыриваю в самый дальний, темный угол сознания. Не могу сейчас, нужно немного поработать.

Достаю ноутбук. Вбиваю в него все: фотки из комнаты Олега, расшифровку рассказа того охранника. Переслушиваю его голос, листаю снимки. И снова, с каждой минутой, во мне зреет уверенность, что все это не сходится с угрозой для Калюжного и его дочери. Картинка кривая, пазл не складывается. Этот Олег - одержимый придурок, да. Но чтобы за всем этим, за всей этой сложной машиной слежки и нападения, стоял он один? Слишком уж все на поверхности, слишком удобно подставлено. Настоящее зло, та угроза, что чуть не забрала Риту, всегда прячется в тени, а не выставляет себя на показ таким жалким сталкером.

Так и не найдя разгадки, проваливаюсь в короткий, тревожный сон, где губы Принцессы смешиваются с тенью неведомого врага.

Утро встречаю на пробежке. Ранний холодок бодрит, очищает голову, выжигает остатки дурацких сантиментов. Возвращаюсь на территорию особняка, весь в поту, и натыкаюсь на генерала. Он стоит с чашкой кофе, лицо словно высечено из гранита.

- Лихачев. Пройдемся, - не спрашивает, а приказывает.

Внутри все мгновенно напрягается, будто щелкнул предохранитель. Следую за ним в беседку, чувствуя себя на допросе.

- Вчера ночью Олег дал признательные показания, - без предисловий, по-военному четко, начинает Калюжный. - Работал один. Мотив личная неприязнь, сильная влюбленность. Угроза ликвидирована. В твоих услугах мы больше не нуждаемся.

- Так не бывает, - тут же, резко парирую. - Он пешка. Все эти фотографии, слежка, продуманное нападение в больнице… это не уровень обиженного охранника-неудачника. Здесь кто-то другой. Нужно копать глубже, Аркадий Павлович.

- Дело закрыто, - его голос, как стальная дверь, захлопывающаяся перед моим носом. - Кстати, о твоем деле. Тот инцидент с Кабанчуком исчерпан. Ты восстановлен в должности. Поздравляю, можешь возвращаться к оперативной работе.

Он разыгрывает свою партию, и я с первого хода понимаю, что проиграл. Лишая меня доступа к Рите, он убирает меня с доски. Но зачем? Из-за вчерашнего? Из-за того, что я перешел какую-то невидимую черту?

- Аркадий Павлович, вы совершаете ошибку…. - пытаюсь в последний раз, но голос звучит не так уверенно.

- Решение принято, - отрезает генерал, и в его тоне окончательный приговор.

Сжимаю челюсти до хруста. Делаю пару шагов от беседки, гравий громко хрустит под подошвами. И вдруг… осеняет. Как молния. Рита и ее гордость, которую я, своим отказом, растоптал.

Разворачиваюсь. Смотрю генералу прямо в лицо, пытаясь поймать хоть какую-то зацепку.

- Это ваша дочь попросила меня уволить?

Сначала в его глазах мелькает неподдельное, искреннее непонимание. Но почти сразу, будто получив по внутренней связи нужную команду, оно сменяется холодной, каменной, генеральской уверенностью.

- Да, - четко, без колебаний, говорит он. - Просьба Риты.

И в этот момент все пазлы с грохотом встают на свои места. Ее обида и уязвленная гордость, не позволившая ей видеть рядом того, кто ее «отверг». И моя собственная, чертова слабость, которая все это спровоцировала. И генерал, который с готовностью ухватился за этот идеальный предлог, чтобы избавиться от неудобного телохранителя, который слишком близко подошел, слишком много узнал и чуть не перешел дозволенную грань.

Плечи сами опускаются под тяжестью этого понимания. Что я могу сделать? Упираться? Спорить?

Киваю, смотря куда-то мимо него, в солнечное пятно на газоне.

- Понял. Сейчас же освобожу комнату.

Разворачиваюсь и ухожу. Проиграл. По всем фронтам. Из-за собственной глупости и одного проклятого, несвоевременного поцелуя.