Глава 43. Маргарита

Темнота за окном больницы сгущается и давит. Я сижу на холодном пластиковом стуле в пустом белом коридоре и смотрю на полоску света под дверью реанимационного отделения.

«Все, Принцесса. Всё хорошо»

Эти слова до сих пор горят у меня внутри, как раскаленные угли. Каждую секунду я слышу хриплый голос Матвея, чувствую холод обломка у своей шеи и тот страшный, невыносимый миг, когда он накрыл меня собой, подставив себя под выстрел. Я до сих пор ощущаю, как падала, как бетон встретил затылок, и как потом, сквозь шум в ушах, прорвался звук выстрела. Слава богу не Мальцева, он не успел нажать на спусковой крючок…

И все, вроде бы и правда закончилось хорошо, но фантомы меня не отпускают. В голове нон-стопом прокручиваются альтернативные возможные исходы, крутятся сотни разных «а если бы»…

- Рит, ты меня вообще слушаешь? - перед глазами щелкают пальцы, выводя меня из оцепенения.

- Прости, что? Я не расслышала.

Рядом Иванна, она поддерживает меня, как может. Отвлекает от дурных мыслей, приносит кофе. Я держу очередной стакан, но не пью. Ничего не лезет в горло, да и руки дрожат.

- Мальцева арестовали, - улыбается она, будто читая мои мысли. - Теперь уже не отвертится. Слишком много на него вылезло после этого…

Я киваю, но мне всё равно. Пусть гниет в тюрьме или где-то ещё. Лишь бы эта дверь открылась и вышел врач. Лишь бы сказал, что с Матвеем все в порядке.

Снова вижу его лицо, когда он перевалился на спину рядом со мной. Белое, в синяках и ссадинах, но с улыбкой на разбитых губах.

«Все, Принцесса… Всё хорошо…»

Матвей соврал, не всё хорошо. Он лежит там и борется за жизнь и все из-за меня.

- Он живой, - говорю вслух, скорее себе, чем Иване. - Он должен быть живым.

- Конечно, живой, - она обнимает меня за плечи, и от этого простого жеста комок в горле сжимается ещё туже. - Он упрямый, выкарабкается, только чтобы тебя позлить.

Пытаюсь улыбнуться, но получается слишком вымечено. Взгляд снова прилипает к двери. Часы в коридоре тикают невыносимо громко. Каждая минута тянется невыносимо долго, будто вечность, прожитая в аду неизвестности.

Сознание заполняют обрывки: запах его кожи, смешанный с кровью и пылью, стальные мышцы рук, что держали меня так крепко, будто щит, и в то же время с такой осторожностью, когда лезвие коснулось кожи… «Прости за горло…»

Я дотрагиваюсь пальцами до тонкой полоски пластыря на шее. Совсем не болит. Больно где-то глубже, в груди, каждый раз, когда вспоминаю его глаза в ту последнюю секунду. Полные не боли, а дикой, отчаянной решимости успеть, спасти меня от пули.

Дверь реанимационной наконец открывается. Я вскакиваю так резко, что стул с грохотом падает назад. Из белой двери выходит человек в зеленом халате, снимая шапочку. Лицо у него изможденное, но спокойное.

Я не могу сделать ни шага, во рту пересыхает. Иванна подхватывает меня под локоть, и мы подходим вместе.

- Родственники Лихачева? - уточняет врач.

- Да, - выдыхаю я. - Я с ним.

Он смотрит на меня внимательно, оценивающе, потом кивает.

- Стабилизировали, операция не потребовалась. Была значительная кровопотеря, повреждены мягкие ткани, ребра. Но парень молодой, организм крепкий. Прогноз благоприятный. Восстановится.

Мир на мгновение пропадает. Я слышу только гул в ушах и собственное сердце, которое вдруг начинает биться с такой силой, будто хочет вырваться наружу. Ива крепче сжимает мой локоть, не давая дрогнуть.

- Значит все? - шепчу я, хотя только что услышала ответ.

- Все, выдыхайте, - подтверждает врач, и в уголках его глаз появляются легкие морщинки, как подобие улыбки.

- Когда…. когда я могу его увидеть? - мой голос звучит сдавленно.

- Медсестра пригласит, но ненадолго, он очень слаб, нужен покой.

Я киваю, не в силах вымолвить больше ни слова. Благодарность, облегчение, запоздалый страх все это накатывает одной огромной волной и смывает последние силы.

Врач что-то ещё говорит Иве о процедурах, о палате, но я почти не слышу, лишь слёзы текут по щекам. Слёзы облегчения, тихие, беззвучные, очищающие. Я не вытираю их и улыбаюсь какой-то безумной, счастливой улыбкой.

Иванна обнимает меня крепко, по-матерински, позволяя выплакаться.

- Все, детка, - шепчет она. - Самое страшное позади. Теперь надо восстановиться вам обоим.

Я киваю, уткнувшись лицом в ее плечо. Она права. Кошмар закончился, Мальцев в клетке, Матвей поправится. И у нас впереди есть это хрупкое, выстраданное «завтра». Первое общее завтра. Оно будет трудным, с болью, с шрамами, с долгим восстановлением. Но оно будет. Обязательно.

Мне разрешают пройти в отделение. Дверь в палату реанимации тонкая, почти невесомая, но я толкаю ее с усилием. Внутри пахнет антисептиком, приборы мерно пищат, отсчитывая сердцебиение Матвея.

Он лежит посередине белой комнаты, опутанный проводами и трубками, которые уходят в эти самые мерцающие аппараты. Большой, сильный Матвей кажется вдруг хрупким и уязвимым на этой больничной кровати. Его лицо бледнее простыней, под глазами лежат синие тени, а скулу украшает свежий шов.

Я подхожу на цыпочках, боюсь разбудить, спугнуть эту хрупкую реальность. Но его глаза уже открыты. Неясные и мутные от обезбола. Он смотрит в потолок, а потом медленно, с усилием, поворачивает голову ко мне.

На его лице нет ни боли, ни ужаса, только глубокая усталость.

«Принцесса», - шевелятся его губы беззвучно.

Этого хватает, чтобы мир перевернулся с ног на голову. Все, что я держала в себе прорывается наружу одним тихим, срывающимся всхлипом. Слёзы снова текут сами, безудержно, горячими потоками по лицу.

Подхожу к кровати, и моя рука сама тянется к его. К той самой, большой, исцарапанной руке, что так крепко держала меня и так бережно коснулась моей щеки. Теперь она холодная, с катетером на тыльной стороне.

- Ты справился, - выдыхаю я, и голос срывается на полуслове. - У тебя все получилось, Матвей.

Он медленно сжимает мои пальцы. Слабо, но ощутимо.

- Видишь… - его голос хриплый, как после долгого молчания, каждое слово дается с усилием. - Говорил же… Всё хорошо.

Эти слова, сказанные тогда сквозь боль, сейчас звучат как самая большая в мире ложь и самая сокровенная правда одновременно. Потому что он дышит. Потому что его сердце бьется на мониторе ровной зеленой линией. Потому что его пальцы лежат в моей ладони.

- Это не… хорошо, - всхлипываю я, протирая щеки тыльной стороной свободной руки. Вид у меня, наверное, жалкий. - Это ужасно. Ты… ты мог…

- Не мог, - перебивает он, и в его глазах мелькает знакомый огонек. Тот самый, упрямый. - Не… позволил бы. Договорились же.

Я снова плачу, но теперь уже от смеха, который путается со слезами. Истеричный, облегченный, счастливый смех. «Договорились же». Как будто мы планировали пикник, а не собственную смерть.

- Ты идиот, - шепчу я, наклоняясь ближе. - Полный, безнадежный идиот. Что ты устроил в подвале?

- Отлично вышло, - он пытается ухмыльнуться, но получается лишь болезненная гримаса. - Сработало… на сто процентов. Видишь, живы оба.

Замолкает, переводя дыхание. Видно, что даже такая короткая речь отнимает у него много сил. Но он смотрит на меня не отрываясь. Как будто проверяет, все ли со мной в порядке.

- Горло… - шепчет Матвей, и взгляд его скользит к полоске пластыря на моей шее. В глазах читается та самая боль, что была тогда, в подвале, когда он увидел кровь. - Прости…

- Ничего, - быстро говорю я, касаясь пластыря. - Царапина. А у тебя… - мой взгляд падает на повязку на его груди, на синяки. Голос снова дрожит.

- Мелочи, - отмахивается он, или пытается отмахнуться. - Восстановлюсь. Буду… как новенький. Вот увидишь.

Он снова сжимает мою руку, чуть сильнее.

- Главное… что ты здесь. Спасибо, - выдыхает так тихо, что я почти не слышу. - За то, что… пришла тогда. За то, что… веришь сейчас.

Я прижимаю его ладонь к своей щеке.

- Молчи, - прошу я. - Просто молчи и отдыхай. Я никуда не денусь. Буду тут. Все время.

Матвей кивает, почти незаметно. Веки его снова тяжелеют, но он борется со сном, глядя на меня.

- Красивая…. - уголки его губ дергаются в подобии улыбки. - Даже когда ревешь… как бегемот.

Я фыркаю сквозь слёзы, не в силах сдержать новую волну смеха. Даже сквозь боль, он остается собой.

- Заткнись, Лихачев, - говорю я беззлобно, вытирая лицо.

- Слушаюсь… Принцесса, - его пальцы окончательно слабеют в моей руке. Он засыпает глубоким, тяжелым, но уже исцеляющим сном. На лице только мирная усталость.

Я не отпускаю его руку. Сижу на жестком стуле рядом с кроватью, слушаю ровный звук мониторов и смотрю, как поднимается и опускается его грудь под повязками.

За окном начинается рассвет, первые бледные лучи пробиваются сквозь стекло, касаются его лица, сглаживая резкие тени. В этой тихой палате, среди жужжащей аппаратуры, пахнет не страхом и смертью, а жизнью. Той самой, которую он отвоевал для нас обоих ценой собственной крови.

Я наклоняюсь и тихо, чтобы не разбудить, касаюсь губами его пальцев.

- Спи, - шепчу я. - Я буду рядом.