Глава 44. Матвей

Вчера вечером перевели в обычную палату, потому что на мне все затягивается, как на собаке. Особенно с таким уходом. Принцесса не отходит ни на минуту, буквально живет в этой палате и спит, конечно же в моей постели.

Мы словно стали ближе, много говорим, общаемся, узнаем что-то новое друг о друге. После подвала кажется, будто между нами натянута невидимая, чуткая струна, которая чутко резонирует на наши эмоции. Это одновременно и облегчение, и странная, новая ответственность. Я не привык быть таким уязвимым на чьих-то глазах.

Дверь открывается, и входит Макс. В руках у него не цветы, а папка и мой реабилитационный план, от которого уже тошнит.

- Неплохо устроился, - бросает он вместо приветствия, плюхаясь на стул. Лицо у него уставшее, но глаза спокойные.

- Не завидуй, - хриплю я, пытаясь приподняться. Рита тут же поправляет подушки за моей спиной, ее движение легкое и точное.

Макс раскладывает бумаги на одеяле.

- Все обвинения сняты. В должности восстановлен. Как поправишься можешь возвращаться в строй. Документы подписаны.

Я киваю, глядя на официальные печати. Это должно было быть победой, но внутри безразличная пустота.

- Мне срочно нужен отпуск, Макс, - говорю я, глядя в потолок.

Он фыркает, коротко и громко.

- И так уже залежался, - хмыкает он. - Так и разжиреть недолго.

- Ничего подобного, - улыбается Рита. - У него диета и строгая программа реабилитации.

Макс бросает на нее оценивающий взгляд, снова смотрит на меня и просто качает головой.

- Ладно. Отпуск так отпуск. Две недели, не больше. Понял?

- Понял, - мычу я, а сам думаю, что даже две недели наедине с Принцессой это приятный бонус.

Макс собирает бумаги, хлопает меня по здоровому плечу и уходит, бросив на прощание Рите: «Следи за ним. Он у нас мастер геройствовать».

Мы остаемся одни, и тишина снова наполняется нашим безмолвным диалогом. Я закрываю глаза, чувствую, как пальцы Принцессы переплетаются с моими, как кусочки пазла. Так хорошо и спокойно, не хочется ни думать, ни шевелиться.

Рита уезжает по делам, оставляя меня под надзором строгой санитарки. Пытаюсь поспать, но дверь открывается снова, я узнаю вошедшего по шагам, ещё не видя лица. Генерал Калюжный собственной персоной, стоит в дверном проеме. Он в гражданском, но от этого не кажется менее внушительным.

- Поговорим, - говорит он ровно, но тоном, не терпящим возражений.

Спокойно выдерживаю его взгляд и киваю.

Калюжный подходит к койке. Не садится, стоит, заложив руки за спину, и смотрит на меня так, будто пытается разгадать сложную задачу.

- Лихачев, - начинает он. Голос низкий, без эмоций. - Я пришел сказать две вещи. Во-первых, спасибо. За мою дочь. За то, что не сдался и до конца ее защищал. Это было.… - ищет слово, - профессионально и по-мужски.

Я молчу. Что я могу ответить генералу? «Не за что»? Было за что.

- Во-вторых, - продолжает Аркадий Павлович, и его тон становится ещё более отточенным. - Твоей бабушке сегодня утром сделали операцию на сердце. В центральном военном госпитале. Все прошло успешно. Прогнозы врачей положительные. Она уже в палате, приходит в себя после наркоза.

Все внутри у меня обрывается. Я пытаюсь резко сесть, но пронзительная боль в груди прибивает меня обратно к подушкам. Я хриплю, задыхаясь: «Вы… что? Как?»

Калюжный смотрит на меня непроницаемо.

- Это была необходимая медицинская помощь. Все оформлено должным образом. Ты ничего не должен. Это… расплата. За дочь. Мы в расчете.

Я открываю рот, чтобы возразить. Чтобы сказать, что так нельзя, что это неправильно, что нельзя вот так бабушку за Риту, но слова застревают в горле. Потому что там, в глубине, где живет самый черный страх, уже который день ноет одна мысль: «А как же бабушка? Кто ей поможет?» И теперь эта мысль тает, уступая место слабому, дрожащему облегчению. Главное с ней всё хорошо, а как и почему уже, в сущности, не важно.

Я откидываю голову на подушку и закрываю глаза, сглотнув комок в горле.

- Спасибо, - выдыхаю я. И это «спасибо» даже не генералу, а вселенной, судьбе, всем сразу за то, что она жива.

- Я сказал, мы в расчете, - сухо повторяет Калюжный. - Больше никаких разговоров на эту тему.

В этот момент дверь с силой распахивается. В палату влетает, точнее, врывается Рита. Лицо у нее раскрасневшееся, глаза сияют.

- Матвей, я только что от бабушки! С ней всё хорошо, она.… - Принцесса замолкает, заметив отца. Ее лицо мгновенно хмурится, а взгляд становится острым, колючим. - Пап? А ты что здесь делаешь? - Она делает шаг вперед, как будто становится между мной и ним. - Только не говори, что опять… Я не брошу Матвея, так и знай. Что бы ты там ни говорил!

Калюжный смотрит на дочь, и что-то в его строгом лице меняется. Нежность? Досада? Бессилие? Сложно сказать. Он лишь тяжело вздыхает и закатывает глаза с таким видом, будто десятилетиями выносит ее капризы.

- Делай что хочешь, - произносит устало, почти буднично. И, кивнув мне на прощание, разворачивается и выходит из палаты. Дверь закрывается за ним с тихим щелчком.

Рита стоит посреди комнаты, смотрит на закрытую дверь, потом на меня. На ее лице проступает игривая, притворная скорбь.

- Кажется, меня только что бросил отец, - говорит она, драматично вздыхая и подходя к кровати.

Я пытаюсь ухмыльнуться, хоть это и больно.

- Бедняжка. Куда же ты теперь пойдешь?

- Ещё не решила, - закусывает нижнюю губу, строя задумчивую мину. И вдруг ее лицо искажается от боли. Она резко морщится, сжимая виски пальцами. - А-а-ай!

Все мои игривые мысли мгновенно испаряются. Адреналин, острый и знакомый, вбрасывается в кровь.

- Что, Принцесса? - я дергаюсь к ней, пытаясь подняться, но пронзительная спазма в груди заставляет меня зажмуриться от боли. Я нащупываю кнопку вызова медсестры, жму на нее с силой. - Да что с тобой? Где болит? Рита!