Глава 45. Маргарита

Боль стучит в висках тяжелым, раскаленным молотом. С каждым ударом мир теряет четкость, расплываясь в серые, мерцающие пятна. Черные мушки танцуют перед глазами, а к горлу подкатывает тошнота, кислая и навязчивая.

- Что, Принцесса? - голос Матвея заботливый и настороженный, доносится сквозь туман боли. - Да что с тобой? Где болит? Рита!

- Голова, - с трудом выдавливаю я. - Просто голова болит. Пройдет.

Опускаюсь в кресло у его койки и пытаюсь дышать ровно. Просто переждать, пока отпустит приступ. Таблетку я выпила, должно стать легче. Но сегодня не становится. Боль словно вгрызается глубже, вживляется в кости черепа. Я сжимаю пальцы на подлокотниках, чтобы не стонать и не пугать Матвея.

- Давно так? - Он уже пытается приподняться, лицо искажает гримаса боли, но его взгляд твердый, сканирующий.

Я молчу, соврать не получится, Матвей сразу же поймет.

- Периодически, - признаюсь я, глядя в пол. - Очень сильно, таблетки не всегда помогают. Приходится терпеть, пока не отпустит приступ.

Тишина сгущается вокруг меня, потом слышится шорох простыни.

- Рита, - тихо зовет Матвей и я поднимаю на него глаза. В его взгляде тревога и стальная решимость. - Как давно? Ты обследовалась? Какой диагноз? Где, черт возьми, медсестра!

Я глотаю горький комок. Признаваться в этом страшно, но придется. Мы теперь вместе, и он имеет право знать, что я живу, как на вулкане от приступа к приступу.

- Так… так было у мамы, - выдыхаю я, и слова вырываются против воли, тихие и надтреснутые. - Сначала головные боли. Потом… обследования. Потом ее не стало. Я.… я боюсь, Матвей. Панически боюсь.

Предательские слёзы подступают к горлу, смешиваясь с тошнотой. Я вижу, как его лицо меняется. Тревога сменяется более глубоким пониманием, состраданием и той яростью, которую он направляет на любую угрозу. Даже невидимую.

Он протягивает руку. Я кладу свою дрожащую ладонь в его большую, теплую.

- Слушай меня, - в голосе Матвея нет места сомнению. Только факт. - Терпеть - это не выход. Это глупо и опасно. Надо понять, с каким зверем имеешь дело. Тогда его можно загнать в клетку. Или убить. Обещаю тебе, все будет хорошо. Но для этого нужно обследоваться. Прямо сейчас.

Лихачев ещё раз жмет на кнопку вызова, не отпуская моей руки. Его решимость, как щит, принимает на себя часть моего страха. Он не дает мне утонуть в нем. И я сдаюсь его воле, подчиняюсь добровольно.

Обследование - это белый шум, яркий свет, который ранит глаза, и голоса врачей, звучащие словно из-под воды. Меня ведут, укладывают, что-то вводят. КТ, МРТ, ещё какие-то процедуры и анализы. Потом боль медленно отступает, превращаясь из острого ножа в тупую, давящую тяжесть. Потом и она растворяется в легкой, неестественной ясности. Приступ купировали, но голову словно набили ватой.

И вот я снова в палате, с ледяным комом страха под ребрами. Ложусь рядом с Матвеем, осторожно, чтобы не задеть его повязки, и он обнимает меня, прижимая к своему здоровому боку. Его сердце бьется ровно и громко под моим ухом. Это единственный звук, на котором я могу сосредоточиться.

Мы молчим. Я жду приговора, который выносили моей матери и дышу. Запахом больницы, антисептика, а ещё теплым и родным запахом кожи любимого мужчины. Он гладит мои волосы, медленно и монотонно. Его пальцы твердые и нежные одновременно.

- Все будет хорошо, - шепчет мне в макушку, будто заклинание. - Что бы ни было, мы справимся. Вместе.

Я лишь крепче прижимаюсь к нему, закрываю глаза. Здесь, в его объятиях, даже страх кажется чем-то управляемым.

Шаги в коридоре нарастают. Легкий стук в дверь и входит врач-невролог, женщина лет пятидесяти, с умными, усталыми глазами. Она держит в руках снимки и лист бумаги.

Мое тело напрягается само собой. Матвей чувствует это и чуть сильнее сжимает меня за плечо.

- Маргарита Аркадьевна, - начинает врач, присаживаясь на стул. Ее голос спокойный, профессиональный. - Результаты обследований у нас хорошие. Никаких органических поражений, никаких новообразований мы не видим.

Мир не обрушивается, а, наоборот, замирает, затаив дыхание.

- Ваша история и клиническая картина указывают на мигрень, - продолжает врач. - Довольно сильную, с аурой. Штука, скажу прямо, очень неприятная, изматывающая. Но при должном наблюдении, правильно подобранной терапии и понимании своих триггеров - не смертельная. С этим можно и нужно жить полноценно. Зайдите ко мне, я расскажу подробнее.

Врач поднимается и идет к выхожу, а я не сразу понимаю смысл ее слов. Они доходят до меня с задержкой, как эхо.

Не смертельная. Можно жить.

Воздух с шумом вырывается из моих легких. Я оборачиваюсь, смотрю на Матвея, а на его лице не просто облегчение, а настоящее торжество. У меня внутри что-то ломается. Ледяной ком страха, который я носила в себе годами, тает, смывая и боль, и усталость, и старый, детский ужас. На его место приходит что-то легкое, почти невесомое, и безумно хрупкое. Надежда.

Я не могу сдержаться, поворачиваюсь к Матвею, беру его лицо в ладони и целую. Крепко, стремительно, со всей благодарности, что переполняет меня до краев.

- Видишь? - шепчу я, касаясь его лба своим. Слёзы снова текут, но теперь они другие. Соленые, чистые, исцеляющие. - Просто мигрень. А я… я столько лет боялась. Терпела, скрывала, думала о самом страшном.

Он стирает мои слёзы большим пальцем, и в его глазах я вижу свое отражение заплаканное, но сияющее.

- Сказал же, Принцесса, - его голос низкий, чуть хриплый. - Вместе мы любого зверя в клетку посадим. Даже такого упрямого.

- С тобой мне ничего не страшно, - признаюсь я, и это самая честная правда в моей жизни.

Я целую его снова. Медленнее, глубже. Он отвечает мне, его рука у меня на затылке, его дыхание смешивается с моим. Мы целуемся на его больничной койке, среди белых стен, и этот поцелуй лучшее лекарство, сильнее любых капельниц.

- Теперь все точно будет хорошо, - говорю я, не отрываясь от его губ. - Уже наверняка.

Матвей улыбается в поцелуй, и я чувствую эту улыбку на своих губах.

- Конечно, будет, - соглашается он. - Я тебе обещаю.