Глава 4. Первое касание

Свет пробивается сквозь шторы — не резкий, не утренний удар по глазам, а вязкий, молочный, будто кто-то настраивает яркость под моё тяжёлое дыхание.

Без пятнадцати восемь.

Михаил еще спит. Ровно, с присвистом через искривлённую перегородку. Халат сполз с плеча, открывая грудь — раньше я находила её изящной. Сейчас — просто кости под бледной кожей.

Выскальзываю из постели, как кошка, крадущаяся к чужой сметане. Он даже не шевелится.

В голове стучит: «Он уже приехал? Сказал, в восемь.»

Мрамор лестницы холодит ступни, но я люблю этот холод. Он хорошо бодрит, после вчерашнего алкоголя.

На мне персиковый шёлк халата — пояс вечно норовит развязаться, вырез открывает больше, чем следует. Волосы сбились в кучу, лицо — без тона, без туши, без помады. Под глазами синева, которую не скроешь даже самым дорогим консилером.

Влетаю на кухню — и спотыкаюсь о ступеньку. Но чудом сохраняю равновесие.

Максим сидит у окна. Перед ним белая кружка — простой фарфор, без монограмм. И его пальцы обхватывают её так, будто привыкли держать то, что намного тяжелее и опаснее.

Я смотрю, как он подносит кружку к губам. Как двигается горло — один раз, плавно, завораживающе. Он не торопится, пьёт кофе, как ритуал.

Я застываю в дверях. Распахнутый халат, спутанные волосы, лицо без косметики. И я пялюсь на то, как мужчина пьёт чёрный кофе.

— Доброе утро, Варвара Сергеевна.

Голос — низкий, спокойный, как вчера. Без насмешки, без жалости.

Моё горло сухое, как после забега на стометровке.

— Утро.

Иду к кофемашине. Каждым сантиметром спины чувствую его присутствие. Воздух становится густым — или мне просто мерещится?

Наливаю. Поворачиваюсь.

Он смотрит на меня!

Меньше секунды. Но я успеваю перехватить его взгляд. Его синие глаза — сегодня светлее из-за солнца в окне — проходят по моему лицу. По бледным губам. По спутанным прядям, которые лезут в глаза.

И быстро отводит взгляд.

У меня всё сжалось между рёбер, как у влюблённой школьницы.

Я сажусь за барную стойку. Кофе греет ладони. Мы молчим. Тишина заряжена, как перед грозой.

С лестницы — шаги. Халат, очки, мокрые после душа волосы. Михаил скользит взглядом по мне, по Максиму.

— Варвара. — Кивок. — Максим.

— Доброе утро, Михаил Глебович. — Максим встаёт, кивает. Без подобострастия, но по уставу.

— Садись. — Михаил берёт с тарелки круассан. — Вчера как?

— Штатно. Без происшествий.

Сухо. По пунктам. Моя вчерашняя жизнь сжата до двух строчек рапорта.

— Сегодня ты куда едешь, Варвара? — Михаил жуёт, не глядя на меня.

— К маме хотела, — я смотрю на Максима, хотя обращаюсь к мужу. — Отвезёшь Миш?

— Это работа Максима. — Михаил доедает круассан. — Подойди ко мне в кабинет перед отъездом, Максим.

— Слушаюсь.

Михаил наклоняется ко мне. Быстро, по привычке, которая уже не имеет смысла.

Чмок.

Воздух у моего уха. Губы не касаются.

Мои щёки горят. Не от нежности — от стыда. Максим видел. Видел этот фальшивый ритуал, брак без касаний, мужа, который целует пустоту.

Он не подал виду. Лицо — гранит.

Михаил уходит. Шаги наверх. Мы остаёмся вдвоём.

— Варвара Сергеевна, ваш кофе стынет.

— Да. — Я подношу кружку к губам. — Он всегда так.

Зачем я оправдываюсь перед наёмником?

Максим молчит и отворачивается. И это хуже любых слов.

Одеваюсь за десять минут. Джинсы, белый свитер, кеды. Волосы в хвост. В зеркале — женщина, которая собирается к маме и которая уже не может дождаться, когда сядет в машину.

К нему.

Машина у входа. Максим открывает дверь. Он только что говорил с мужем в кабинете. О чем? Но спросить не решаюсь. Я сажусь на заднее сиденье — и понимаю, что это неправильно. Между нами метр пластика и кожа. А я хочу быть ближе.

Но правила есть правила.

Едем. Я смотрю в зеркало на его глаза. Они не отрываются от дороги.

— Максим. Остановите.

Он паркуется у обочины. Вопросительно поднимает бровь — единственное движение, которое я видела на его лице за два дня.

Я наклоняюсь вперёд, с заднего сиденья тянусь к его правому плечу.

— У вас... ворсинка.

Там ничего нет. Выдумка. Мне нужно прикоснуться к нему.

Пальцы касаются его пиджака. Плечо как камень, мышца, накачанная годами тренировок.

Он напрягается.

Я чувствую это. Чувствую как его дыхание останавливается.

— Убрала, — шепчу я и отстраняюсь.

В зеркале впервые вижу его глаза. Они потемнели. Или мне показалось.

— Спасибо, — глухо. И он выжимает сцепление так, будто хочет продавить пол.

Едем дальше. Молча. Но его челюсть напряжена, и руки на руле держатся крепче, чем минуту назад.

Мама встречает на пороге — домашнее платье, седые кудри, запах корицы.

— Варенька! — обнимает так, будто я вернулась из ссылки. — А это кто?

— Телохранитель, мам. Максим.

— Здравствуйте. — Максим кивает. — Я подожду в машине.

— Глупости, — мама машет рукой. — Варя, зачем человек на улице? Проходите, чай готов.

Но Максим не двигается.

— Мам, ему нельзя. Работа.

— Ах, эти лишние строгости... — она вздыхает, но не настаивает.

Чай, пироги, разговоры ни о чём. Я не говорю про мужа, который не ночует дома. Не говорю про телохранителя, от которого у меня немеют пальцы. Мама не спрашивает — она тоже умеет молчать о том, что болит.

— Варя, какой он красивый, — замечает она, кивая на окно, где замер Максим. — Ты с ним осторожнее.

— Мам.

— Я конечно старая, но не глупая. Я знаю как красота и молодость, судьбы ломает. Не со зла — само собой получается.

Я откусываю пирог и не отвечаю. Я знаю, это она сейчас не о Максиме говорит. Она не может забыть предательство моего отца.

Через час мы едем домой. В салоне авто тепло, но меня знобит. Голова кружится — вчерашнее вино смешивается с утренним кофе и маминым чаем. Тошнота подкатывает к горлу.

— Вам плохо, Варвара Сергеевна? — Максим смотрит в зеркало.

— Не то слово.

— Откиньтесь назад. Сейчас включу кондиционер.

Всё по инструкции.

Я закрываю глаза. Дышу через раз.

— Почти у дома, — его голос становится ближе. — Потерпите.

И вдруг — рывок. Машина ускоряется, виляет в переулок.

— Что случилось?

— Не двигайтесь. — Голос изменился кардинально. Совсем не тот, которым здороваются по утрам.

Я открываю глаза. В зеркале заднего вида — чёрный седан. Тонировка в ноль. Я заметила его утром у нашего дома. Теперь он следовал за нами как хвост.

Максим сворачивает во дворы. Седан следом. Заезжаем в тупик. Глушит двигатель.

— Сидите тихо.

Он выходит. Быстро, но без суеты. Плавный, как хищник, который выслеживает свою добычу.

Я вижу, как он идёт к чёрной машине. Плечи развёрнуты, голова чуть наклонена — не угроза, предупреждение. Из седана выходят двое. Крепкие, одинаковые тёмные куртки. Один что-то говорит, я не слышу что, он машет рукой.

Максим не отходит.

Короткое движение и первый падает на колени с вывернутой рукой. Второй лезет за пояс, но Максим ногой выбивает пистолет, потом удар в корпус, и второй уже на асфальте.

Прошло меньше минуты.

Максим наклоняется к ним. Говорит что-то тихо. Ну почему я ничего не могу разобрать! Они кивают. Медленно поднимаются. Садятся в седан и уезжают.

Мой телохранитель возвращается. Открывает мою дверь. Дышит ровно, даже не сбился.

— Всё чисто. Выходите. Вас стошнило?

Я выхожу. Ноги ватные.

— Кто они? Максим...

— Пожалуйста, стойте здесь.

Он прикрывает меня. Плечом, корпусом — загораживает от дороги, от окон, от всего мира. Я оказываюсь в сантиметре от его груди. Запах мяты, железа и горячей кожи.

Его дыхание — я чувствую его на своей шее.

Он наклоняется к окну — проверить, чисто ли. Но в этот момент его губы проходят в миллиметре от моей ключицы. Дыхание скользит по вене, которая бьётся у самой поверхности. Рука на моём плече.

Я не дышу.

Волосы на затылке поднимаются. Живот скручивает так, что хочется согнуться.

Он отстраняется. Смотрит мне в глаза — тёмно-синие, глубокие, как чёрная вода.

— Всё чисто. Можно ехать.

В машине я молчу, тошнота прошла.

Он не просто красивый водитель. Он — оружие. Сегодня я видела, как он работает, его профессионализм. И я хочу, чтобы он ещё раз посмотрел на меня.

Не так, как на охраняемый объект.

А так, как смотрел в ту секунду, когда моя рука была на его плече, а его дыхание — на моей шее.

Дома пусто. Михаил ещё не вернулся, с работы. Наверное, у Адель. Но мне уже плевать.

П-л-е-в-а-т-ь.

Я быстро иду в душ. Вода обжигает. Я тру шею мочалкой — но его дыхание не смывается.

Смотрю на себя в запотевшее зеркало. Губы приоткрыты. Глаза лихорадочно блестят.

— Ты влипла, Варвара.

Между мной и этим молчаливым мужчиной с синими глазами больше нет преграды.

Я прикоснулась — он напрягся.

Я наклонилась — он приблизился.

Третьего раза не будет. Потому что третий сломает броню окончательно.

Я стараюсь заснуть с этой мыслью. С его дыханием на своей шее.