Глава 5. Сквозь стекло

Я не могу заснуть.

Второй час ворочаюсь на простынях, которые пахнут неприлично дорогим стиральным порошком и моим одиночеством. Михаил снова не приехал. Его сторона кровати, по-прежнему холодная и нетронутая, как ледяной каток.

После того, что случилось днём — чёрная машина, двое в куртках, звон упавшего оружия, драка — сон не идёт. Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу, как Максим выбивает пистолет. Жестоко. Красиво.

Встаю. Мне нужно на свежий воздух. Ноги сами несут к балконной двери. Ночь за стеклом — московская, подсвеченная снизу оранжевым, с редкими звёздами, которые здесь почти не видны.

На мне тонкая сорочка — шёлк, цвет слоновой кости, длиной чуть ниже бедра. Без бюстгальтера, потому что спать в нём — издевательство. Волосы распущены, падают на плечи.

Выхожу на балкон.

Мраморная плитка холодит ступни через тонкую ткань. Я опираюсь на перила, смотрю в сад.

И вижу его.

Тень. Он движется вдоль забора — без фонарика, без звука. Чёрная одежда сливается с темнотой, но я узнаю походку. Плавную. Хищную. Он обходит территорию, как зверь, который знает каждый угол своей клетки.

Максим.

Он пока не увидел меня. Я стою за стеклом огромного балкона, стекло — от пола до потолка, и свет из спальни падает на меня сзади, делая мой силуэт видимым, как на рентгене.

Он замирает.

Его голова повёрнута в мою сторону.

И он наконец смотрит.

Сквозь двадцать метров сада. Сквозь темноту.

Я не могу вздохнуть.

Я чувствую его взгляд на себе. На волосах, на ключицах, на тонкой ткани сорочки, которая не скрывает ровно ничего, от моей не совершенной фигуры.

Он не отводит взгляд.

Первый раз. Первый раз, когда он «позволяет» себе смотреть. Не на долю секунды. А так, будто запоминает каждую линию моего тела.

Мои колени подгибаются.

Я хватаюсь за перила, чтобы не упасть. Сердце колотиться так, что я, кажется оглушена, его ритмом.

Он всё ещё стоит неподвижно. Руки вдоль тела. Голова чуть наклонена — как тогда, на кухне, когда я вошла. Но теперь в этом наклоне не уважение. Что-то совсем другое. Голодное.

Я делаю шаг назад. Прячусь в темноту спальни.

Задёргиваю штору.

Стою, прижавшись спиной к стене, и чувствую, как моя кровь стучит в висках.

Что это было?

Через час я слышу, как внизу открывается входная дверь. Михаил вернулся.

Я не выхожу. Слышу приглушённые звуки — они разговаривают в гостиной. Максим докладывает. Про чёрную машину. Про двоих бандитов с пистолетами. Про то, как всё прошло.

Не слышу слов, но слышу интонации. Максим — ровно, как всегда. Михаил — с металлическими нотками.

Любопытство пересиливает.

Накидываю халат поверх сорочки — завязываю пояс туго, как броню. Спускаюсь на несколько ступеней, оставаясь в тени. Они не видят меня.

Михаил стоит у камина (хотя огня нет), в дорогом костюме, без галстука. Максим — напротив, лицом ко мне, но смотрит на мужа.

— ...документы я переслал, — голос Максима. — У них чистая машина, номера подставные. Но лица я запомнил. Найду.

— Не надо искать, — Михаил усмехается. — Я знаю, кто это. Несостоявшиеся партнёры. Решили попугать. Идиоты.

— Они были с оружием, Михаил Глебович, — Максим не повышает тона, но я слышу серьёзный тон.

— И что? Ты же справился. — Михаил хлопает его по плечу. Как собаку, которая принесла палку. — Молодец. Я ценю.

Он лезет во внутренний карман пиджака. Достаёт бумажник. Вытаскивает купюру.

Стодолларовую.

И небрежно, почти не глядя, засовывает её в нагрудный карман пиджака Максима.

— За подвиг, — говорит Михаил. Улыбается одними губами.

У меня всё леденеет внутри.

Он оценил мою жизнь. Мою безопасность. Риск и отвагу этого человека в сто долларов.

Максим не двигается.

Потом медленно — очень медленно — поднимает руку. Двумя пальцами достаёт купюру из кармана. Кладёт её на край стола.

— Спасибо, — голос низкий, спокойный. — Вы мне и так достаточно платите.

Михаил поднимает бровь. Смотрит на купюру, на Максима, снова на купюру. Усмехается.

— Не возьмёшь? — он забирает деньги, небрежно засовывает обратно в бумажник. — Ладно. Твоё дело.

Он даже не понял. Не понял, как это унизительно — получить сотку за то, что ты мог умереть. Потому что для него все имеют цену. И сто долларов — это щедро.

Я поднимаюсь наверх. Не хочу, чтобы они меня видели. Не хочу, чтобы Максим знал, что я это слышала.

Мне стыдно. За мужа. За его жалкий поступок. За то, что этот человек — моя защита — получил подачку, как официант.

Михаил поднимается в комнату, и я притворяюсь, что уже сплю. Я отодвинулась от него на самый край.

Утро. Завтрак.

Я спустилась вниз, чувствую себя как разношенный ботинок.

Михаил за столом — свежий, выбритый, в идеальной рубашке. Он выспался. Я не спала, ни минуты. Максим стоит у окна в гостиной, не заходит на кухню. Держит дистанцию.

— Варвара, — Михаил жуёт идеальный омлет. — Я уезжаю на три дня. Командировка в Питер.

— Понятно, — я помешиваю чай.

— Но ты не останешься одна. — Он кивает в сторону гостиной. — Максим будет дежурить круглосуточно. Будет в гостевой комнате на первом этаже.

Я поднимаю голову. Смотрю на мужа.

Он оставляет меня на три дня с мужчиной, который вчера смотрел на меня сквозь стекло так, что у меня подкосились ноги.

Ни капли ревности или тревоги. Ему всё равно.

— Хорошо, — говорю я. Голос ровный.

— Ты не против? — Михаил поднимает бровь.

— А смысл? Ты уже всё решил.

Он усмехается. Встаёт. Чмокает воздух у моего уха — снова этот чёртов ритуал. И уходит. Мне хочется запустить в его удаляющуюся спину кружкой с чаем, которую я нервно сжимаю в руке.

Через час он уезжает. Провожаю его из окна спальни, даже не спустилась попрощаться. Машина выезжает за ворота, и я остаюсь одна в доме.

Нет не одна. С Максимом.

День тянется как резина.

Я не выхожу из спальни. Перебираю вещи, читаю книгу, листаю телефон. Слышу, как он внизу — шаги, иногда голос (говорит по телефону тихо, слов не разобрать). В обед Николай приносит еду — Максим ест на кухне, я в своей комнате.

Мы избегаем друг друга.

Скорее я его избегаю. Он же просто делает свою работу.

К вечеру напряжение становится невыносимым.

Стены давят. Собственная комната кажется клеткой. Я слышу, как он ходит внизу — каждый шаг отдаётся во мне.

Спускаюсь.

В гостиной горит только торшер у дивана. Остальное — в полумраке.

Он там.

Сидит на диване — том самом, итальянском, тёмно-синем, где мы никогда не сидим. Пиджака нет. Остался в белой рубашке — рукава закатаны до локтей, открывая предплечья с венами, которые вздуваются, когда он сжимает кружку.

Ворот расстёгнут. На две пуговицы. Я вижу ключицы — резкие, как у античной статуи. И движение шеи, когда он делает глоток.

Он пьёт чай. Мятный, как я люблю, я чувствую запах даже отсюда, с лестницы.

Я замираю на верхней ступеньке.

Он меня не видит. Смотрит в окно на сад, залитый лунным светом. Лицо спокойное, но не расслабленное. Он думает. О чём?

О вчерашней слежке? О муже, который суёт сотку в карман? О женщине в шёлковой сорочке за стеклом?

Я стою. Смотрю на его руки — крупные, с чёткими костяшками. На предплечья, где под кожей перекатываются мышцы при каждом движении. На шею — мощную, без защиты галстука и воротника. Я впервые вижу его в расслабленной позе.

Он красивый. Нереальный.

И опасный.

Но я все равно, хочу спуститься.

Я хочу сесть рядом с ним на этот чёртов диван.

Я хочу, чтобы он снова посмотрел на меня так, как вчера. Сквозь все запреты, которые мы оба должны соблюдать.

Делаю шаг вниз.

Лестница предательски скрипит.

Он поворачивает голову.

И видит меня. А я вижу его.