Глава 6. Падение

Мы застыли в этом немом противостоянии — я на нижней ступеньке, он на диване, между нами пять метров паркета и годовая норма невысказанного.

— Не спится? — его голос низкий. Не холодный. Просто... тихий.

— Вам тоже, — отвечаю я. И делаю шаг вперёд. И ещё. И ещё.

Сажусь. Не напротив — в кресло под углом, чтобы видеть его лицо. Халат затянут туго, под ним сорочка. Но я чувствую себя совсем раздетой.

— Чай будете? — он кивает на чайник на столике. — Мятный. Вы кажется его любите.

Он запомнил. Конечно, запомнил — он профессионал. Но от этого знания внутри разливается тепло.

— Налейте.

Он наливает чай в чистую кружку. Протягивает. Наши пальцы не касаются — он специально держит кружку за дно, чтобы не соприкоснуться. Я забираю.

Пью. Горьковато, с мятой. Его кружка стоит рядом — он уже сделал глоток из неё.

Значит, мы пьём один чай. В одной темноте. Без свидетелей.

— Вы давно страдаете бессоницей? — он смотрит в окно, на сад.

— Почти два года.

Слова вылетают раньше, чем я успеваю их проглотить. Прямо. Горько. Как этот чай. Да, ровно столько, сколько длиться мой брак с Михаилом

Он молчит. Не говорит «мне жаль», не спрашивает «почему». Просто смотрит в сад. Но я вижу, как напряглась его челюсть. Он понял. Всё понял.

— Спасибо вам, — говорю я тихо. — За сегодня. За то что не дали меня похитить.

Он поворачивает голову. В полумраке его глаза кажутся чёрными.

— Это моя работа, Варвара Сергеевна.

— Наверно, мой муж платит вам очень хорошо, если вы рискуете ради меня.

Я правда не хотела этого говорить, но видимо накопленная обида на Михаила, должна излиться прямо сейчас. В этой тихой гостиной. На совсем не причастного человека.

Он повернулся. Кажется такого серьёзного взгляда, я не видела ни разу за всю свою жизнь, даже от своего отца.

— Не пытайтесь обозначить цену своей жизни в купюрах, Варвара Сергеевна.

— Варя, — шепчу я. — Сейчас... просто Варя.

Он заставил меня покраснеть, от стыда. Деньги, ведь богатые всегда пытаются дать каждому поступку свою цену. Я сама недавно оценила измену мужа всего в миллион рублей. Когда в накатившей злости и обиде, накупила кучу ненужной мне обуви.

Пауза. Такая долгая, что я слышу, как тикают часы на кухне.

— Хорошо, — говорит он. И впервые за три дня я слышу в его голосе что-то кроме нейтральности. Быть может, усталость?

Между нами будто рождается странное доверие. В этом полумраке. Абсолютно без слов. Словно мы знакомы уже тысячу лет, просто забыли друг о друге, а теперь наконец вспомнили.

А потом стёкла моей гостиной начали разлетаться.

Звук — сначала один, резкий, как треск льда. Я не понимаю, что это. Смотрю на Максима — он уже вскочил, его лицо резко превратилось в маску моего защитника.

— Ложись!

Он не кричит. Он командует. И я падаю на пол раньше, чем мозг осознаёт его приказ.

Стёкла летят внутрь. Окна взрываются осколками — сначала в гостиной, потом на втором этаже. Следом — очередь. Автоматная. Грохот, который разрывает тишину на куски.

Тр-р-р-р-р!

Пули вгрызаются в стены, в потолок, в мебель. Треск дерева, звон хрусталя, визг — кажется, это я кричу, но не слышу себя.

— Идём! — он уже рядом, хватает меня за локоть, тащит.

Ноги не слушаются. Он волочит меня по полу — я не чувствую боли, только его руку, железную, как захват.

Очередь бьёт туда, где я сидела минуту назад. Кресло разлетается щепками.

— В подвал! — он толкает меня к двери в конце коридора.

Бежим. Не бежим — он бежит, я лечу следом, спотыкаюсь о собственный халат. Он подхватывает меня на руки — секунда, и мы уже на лестнице вниз.

Ступеньки, темнота, запах бетона и сырости.

Дверь захлопывается. И я слышу своё дыхание — частое, рваное, и его — ровное, но чуть быстрее обычного.

Мы в подвале. Я не знала, что в моём доме есть подвал, ведущий из кухни. Все правильно, откуда мне знать, я на кухне никогда не появляюсь. Стены голые, лампочка под потолком не горит. Или свет отключился от пуль.

Темнота. Такая плотная, что я не вижу своей руки.

— Тихо, — шепчет он. Голос у самого уха.

Я чувствую его. Спиной, всем телом. Он прижал меня к стене и навис сверху — закрывая собой. Я слышу его сердце? Или своё? Не разобрать.

— Максим...вы...

— Я рядом. Ничего не бойся.

Голос спокойный. Такой уверенный, что мне правда кажется — он прав. В подвале ничего не случится. Потому что он здесь. Рядом со мной.

Его дыхание на моей шее, над моим ухом, там, где Михаил оставляет свои бесконтактные поцелуи. Я чувствую его настоящий запах, мята, запах его кожи и абсолютной безопасности. Кажется, от этой перестрелки я совсем потеряла способность адекватно мыслить.

Моё тело сейчас дрожит. От страха? Или от его близости?

Он наклоняется ещё ближе — проверяет, всё ли тихо наверху. Его грудь касается моей груди. Рука лежит на стене рядом с моей головой — я чувствую, как напряжены мышцы.

Мы не двигаемся. Секунды тянутся как часы. Очереди прекратились. Тишина. Такая же звенящая, как перед взрывом.

— Кажется, уехали, — шепчет он. Дышит мне в макушку.

— Кажется, да, — мой голос ломается.

— Подожди. Ничего не трогай.

Он отстраняется. Я чувствую, как холод подвала впивается в кожу вместо его тепла.

Щелчок — зажигалка. Тусклый огонь высвечивает его лицо. Скулы, глаза, полуоткрытые губы.

— Стой здесь, — он достаёт пистолет. — Я проверю.

— Нет! — я хватаю его за руку. — Не уходите.

— Варя, — он впервые называет меня так. Сейчас. В этой темноте. — Я быстро. Не бойся.

И уходит.

Остаюсь одна. Слышу, как капает вода в невидимых глазу трубах. Как стучит кровь в моей голове — от адреналина слишком громко, слишком быстро.

Он возвращается через три минуты. Мне показалось, что прошла целая вечность.

— Всё чисто. Уехали. Но... — он замолкает.

— Что?

— Идёмте. Только держитесь за мной.

Он опять превратился в холодного профессионала.

Мы не спеша поднимаемся.

Первое, что я вижу, это холл. Его больше нет.

Стёкла выбиты, осколки посуды и деревянные щепки на полу. Потолок в дырах — пули прошли насквозь. Мебель разворочена, картины изрешечены, итальянская штукатурка осыпалась.

Я поднимаюсь наверх. На второй этаж. В нашу спальню.

Там, где была наша кровать. Моя подушка. Моя сторона.

Стена — в пулевых отверстиях. Светильник разбит. Обои висят клочьями.

Если бы я была там...

— Господи, — шепчу я.

Ноги подкашиваются. Максим поддерживает меня за локоть — не даёт упасть.

— Нужно звонить в полицию, — говорит он.

— Михаил... — я лезу в карман халата за телефоном. Пальцы дрожат, я выронила его дважды.

Набираю номер мужа. Гудки. Длинные, пустые. Он не берёт трубку, ни в первый раз ни в третий.

Максим стоит рядом. Его лицо — гранит. Только желваки ходят.

— Звоните в полицию, Варвара Сергеевна. — Голос Максима становится жёстче. — Он здесь не помощник.

Я поднимаю глаза. Впервые он говорит о Михаиле прямо. Не «ваш муж», не «Михаил Глебович». Просто — «он».

И в этом коротком слове — всё. Презрение. Злость. Понимание того, что я пытаюсь отрицать годами.

Набираю 112. Голос дрожит. Я называю адрес. Говорю, что стреляли из автомата. Что мы в подвале прятались.

Диспетчер что-то говорит, я киваю, хотя она не видит.

— Едут, — произношу я. Сбрасываю. Он отходит на шаг — проверяет входную дверь. Я смотрю на разрушенный холл. На втором этаже что-то скрипит.

И тогда я слышу это.

Сначала — шорох. Потом треск. Я поднимаю голову.

Колонна.

Та самая, декоративная, из гипса и камня, что держала часть перекрытия над входом. Она подбита пулями. Трещина идёт от потолка до самого низа.

Она падает.

Я вижу, как она наклоняется — медленно, неумолимо, как секундная стрелка перед полуночью. В мою сторону.

Крик застревает в горле.

Я не могу шевелиться. Ноги приросли к полу. Тело не слушается. Я смотрю на тонну камня, которая летит на меня, и одна мысль в голове: «Это конец».

В следующую секунду меня сбивают с ног.

Максим. Он прыгает, закрывая меня собой. Мы падаем на пол, он надо мной, его руки обхватывают мою голову, прячут её у своей груди.

Грохот.

Треск.

Пыль.

Я ничего не вижу. Чувствую только тяжесть его тела — он придавил меня собой, загородил, стал щитом. Что-то бьёт его в спину — осколки, куски гипса. Я слышу, как он стонет — приглушённо, сквозь зубы.

— Максим! — кричу я. — Максим!

— Я... цел, — выдыхает он мне в волосы. И потом. И слышу, как он дышит — хрипло. — Ты как?

— Ты придавил меня! — я пытаюсь вылезти, но он не двигается.

— Подожди... сейчас... — он откатывается в сторону. Садится.

Надо мной — облако пыли. Я вижу его лицо. Белое, в гипсовой крошке, но глаза — живые, тёмно-синие.

Рядом — обломки колонны. Сломанные куски, которые разбились в сантиметрах от моей головы.

Если бы не он. Если бы он на секунду замешкался.

— Ты опять спас меня, — шепчу я. По моим щекам текут слёзы — я даже не заметила, когда начала плакать.

Он смотрит на меня. В пыли, в крови (у него рассечена шея — зацепило осколком).

— Это моя работа, — говорит он. Но голос дрогнул.

А я знаю — это не работа. Это нечто больше. Кто я ему? Если он так неистово меня защищает.

Сижу на полу, в обломках собственного дома, с мужчиной, который только что рисковал жизнью, чтобы меня прикрыть. И понимаю — всё изменилось.

Навсегда.

Сирены на улице. Полиция. Он встаёт, протягивает мне руку.

Потом достаёт свой телефон, звонит моей Ленке, по громкой связи. Откуда у него её номер? Лента отвечает после шестого гудка.

— Елена Александровна, это Максим телохранитель...

— Кто? — сонно бормочет Ленка

— Терминатор, — кажется сквозь зубы, говорит он. — Варвара Сергеевна сейчас к вам приедет, поставьте успокаивающий чай.

Максим резко отрубает звонок, и говорит мне:

— Вставайте, Варвара Сергеевна. Теперь всё будет хорошо. Я с полицией сам поговорю, а вы переоденьтесь, Елена Александровна вас ждёт.

Смотрю в его глаза. Сквозь пыль.

А потом беру его руку. Он намного сильнее, чем я думала. Тянет вверх, и я оказываюсь в двух сантиметрах от его груди.

Потому что с ним, я уверенна, всё будет хорошо.

Даже если мир разрушиться. Даже если муж не берёт трубку. Даже если мой дом превратился в руины.

Он рядом. И он меня не бросит.