Глава 8. Его имя

Он приезжает под утро.

Я так и не смогла заснуть, сижу у окна Ленкиной кухни, обхватив ладонями кружку с давно остывшим чаем. За окном сереет московское небо — ни рассвета, ни тьмы, только вязкая муть, как внутри меня.

Ключ поворачивается в замке. Тихий щелчок — Ленка дала ему запасной.

Я не оборачиваюсь. Слышу шаги — тяжёлые, но осторожные. Он знает, что я здесь. Идёт на звук моего дыхания — или на запах мятного чая.

— Вы не спите, — говорит он.

— Вы тоже.

Он садится напротив. В полумраке кухни я вижу его лицо — усталое, жёсткое. Глаза — тёмно-синие, почти чёрные в этом свете. На скуле — ссадина, которой не было вчера. И шея.

Пластырь. Бежевый, медицинский, наклеен криво — видно, что одной рукой, наспех. Под ним проступила кровь — тёмное пятно, расползающееся как чернила.

— Вам нужно обработать рану, — говорю я дрожащим голосом. — Может быть заражение.

— Не стоит, Варвара Сергеевна.

— Просто — Варя.

Он молчит. Я встаю, иду к Ленкиной аптечке — знаю, где она лежит, в шкафчике над раковиной. Достаю перекись, вату, новые пластыри. Возвращаюсь быстро. Он не двигается, смотрит на меня — как на приближающуюся угрозу.

— Снимите старый пластырь. — Мой голос твёрже, чем я ожидала.

Он медленно поднимает руку, отклеивает край. Кровь сочится из раны — неглубокой, но неровной, осколок распорол кожу вдоль.

Я беру вату, смачиваю перекисью. Мои пальцы почти не дрожат — только чуть-чуть.

— Наклонитесь.

Он не наклоняется. Я сама подаюсь вперёд. Теперь между нами — несколько сантиметров. Я чувствую его запах — мяту, железо, усталую кожу. Касаюсь его шеи.

Он замирает.

Под моими пальцами — пульс. Частый, сильный. Я чувствую, как бьётся кровь под горячей кожей. Он сглатывает — громко, на всю тишину кухни.

Я аккуратно промокаю рану. Он старается не дышать. Неужели я так ему противна?

Я наклеиваю новый пластырь — ровно, глажу пальцами край, чтобы приклеился лучше. И не убираю руку.

Ладонь лежит на его шее. Я чувствую, как напряглись мышцы — каменные, неподвижные. Как бьётся его сердце — слишком быстро для человека, который сидит в спокойной обстановке, в без опасности.

— Спасибо, — выдыхает он. Сухо. Но в этом «спасибо» — всё, что он не говорит мне в слух.

Я поднимаю глаза. Наши лица — в ладони друг от друга. Его губы сжаты. Мои — приоткрыты.

Я тянусь.

Не думаю. Просто тянусь — наконец сократить расстояние, которое между нами было все эти дни. Вся эта чёртова дистанция, которую он соблюдал как устав.

Мои губы почти касаются его.

— Не надо, Варя.

Голос низкий, сорванный. Он говорит это, но не отодвигается.

— Почему? — шепчу я.

— Потому что я ваш телохранитель.

Я вижу, как он борется с собой.

Но я не собираюсь убирать руку с его шеи. Провожу пальцами по пластырю, по краю челюсти, по щеке — там, где свежая ссадина. Он вздрагивает. Я чувствую, как его дыхание сбивается.

— Варя…

И я целую его.

Первый поцелуй — лёгкий, почти невесомый. Губы касаются губ — и время для нас, останавливается. Он не отвечает. Я уже думаю, что он отстранится, что встанет и уйдёт.

Но он не уходит.

Его рука ложится мне на затылок — жёстко, властно. Пальцы вцепляются в волосы. Он притягивает меня ближе — и целует сам.

Второй поцелуй, уже не мой.

Глубокий, почти грубый. Он целует так, будто ждал всю жизнь. Будто запрет «я ваш телохранитель» сгорел дотла. Я чувствую вкус его губ — горьковатый, мятный, мужской. Его язык проникает в мой рот — медленно, но уверенно. Мои пальцы в его волосах — они мягче, чем я думала. Он стонет — тихо, в самый поцелуй, и этот звук разрывает меня изнутри.

Я забываю, где мы. Забываю, что Ленка спит в соседней комнате. Забываю, что я замужем. Есть только он — его губы, его руки.

Он прерывает поцелуй первым.

Отстраняется на сантиметр — тяжело дышит, лбом упираясь в мой лоб.

— Нельзя, — шепчет. Но не отпускает меня.

— Но почему?

— Потому что я… — Он замолкает. Сглатывает. — Потому что если я не остановлюсь сейчас, я не остановлюсь вообще.

Я смотрю в его глаза. Они — как море после шторма. Тёмные, глубокие, опасные.

— А если я не хочу, чтобы ты останавливался?

Он закрывает глаза. Сжимает челюсть. Рука на моём затылке дрожит — я это хорошо чувствую.

— Варя… прошу.

Он никогда не говорил «прошу».

Я убираю руку. Отстраняюсь. Сажусь обратно на стул. И мне хочется плакать.

На кухне слышно только наше дыхание.

— Идите спать, Варвара Сергеевна, — говорит он. — У вас завтра тяжёлый день.

Я киваю. Встаю. Иду в комнату Ленки, ложусь рядом с ней на кровать.

Но не сплю.

Смотрю в окно и всё ещё чувствую его губы на своих. Это был второй лучший поцелуй в моей жизни, первый был десять лет назад.

Отдел полиции. Это коричневая панельная многоэтажка, здесь витает запах бумаги и резины. Максим рядом со мной, за всё утро ни разу не посмотрел мне в глаза. Он как моя тень, как стена. Он не касается меня, но я чувствую каждым нервом: он здесь.

В кабинете следователя Кравцова очень душно. Деревянные окна с решётками наглухо заколочены. Лампочка под потолком гудит, как назойливая муха. Сам Кравцов — мужик лет сорока, с тяжёлым взглядом карих глаз и мятыми рукавами своей форменной рубашки. Он смотрит сначала на меня, потом на Максима, затем снова на меня.

— Варвара Сергеевна, расскажите подробно и без эмоций, что произошло.

Я рассказываю. Про выстрелы, про подвал, про колонну. Только сухие факты, всё как было.

— Ваш муж, — Кравцов листает бумаги. — Ветров Михаил Глебович. Где он сейчас?

— В командировке. В Санкт-Петербурге.

— Вы с ним связывались после случившегося?

— Нет. Я не смогла ему дозвониться. Он не берёт трубку. Но телефон включён.

Кравцов делает пометку. Поднимает глаза на Максима.

— Вы — телохранитель?

— Да, — Максим стоит у стены, руки по швам. Голос спокойный.

— Фамилия?

— Снегирёв. Максим Снегирёв.

У меня из рук выпадает и разбивается гранёный стакан с водой.

Я не знаю, как он оказался у меня в руке. Не помню, чтобы брала. Наверно Кравцов мне его протянул, после рассказа о перестрелке. И он упал. Разбился на три почти ровных осколка, вода растеклась у моих ног.

— Варвара Сергеевна? — Кравцов смотрит на меня.

Максим Снегирёв.

Это имя не сходило с моих губ десять лет назад. Девять месяцев я повторяла его шёпотом, когда никого не было рядом. Когда мне было семнадцать — и я впервые в жизни влюбилась.

Он учился в Питере. Приезжал на лето в Москву. Сосед по наше даче. Высокий, загорелый, со странным чувством юмора и необычными синими глазами. Мы гуляли по лесу, он называл меня Варей, я его просто Снегирём. Я говорила ему, что хочу быть моделью, а он смеялся и говорил: «ты слишком умная, для такой профессии».

Лето кончилось. Но мы писали друг другу, потом его забрали в армию. Я ждала. Но он не приехал на следующий год. Мои последние письма, остались без ответа Потом мне папа сказал, что Максим погиб. Несчастный случай, в армии. Горная река, он разбился о камни, и не выплыл.

Я рыдала и страдала девять месяцев. Я похоронила его. А родители похоронили пустой гроб.

И вот, у стены стоит мой телохранитель. И называет ту же фамилию. Почему я никогда не интересовалась его полным именем? Почему в первый же день, не спросила об этом у Михаила?

— Вы… — я еле узнаю свой голос. — Ваша фамилия Снегирёв?

Он пристально смотрит на меня. Совершенно растерянно. И я даже замечаю его лёгкое недоверие.

— Да. Варвара Сергеевна…

— Варя, — шепчу я. — Ты называл меня Варя.

Кравцов что-то говорит. Но я уже ничего не слышу. В ушах — звон.

Максим делает шаг ко мне. Я вижу, как он поднимает руку — хочет меня поймать.

Но я уже падаю в обморок.

В темноту. В прошлое. В ту самую пропасть, которую я засыпала десять лет.

Последнее, что я слышу — его голос:

— Варя!

А потом — ничего.