Глава 7. Богатые мертвые девочки

Марк

Как же задрали богатенькие детки с их играми. Этот выход в клуб вымотал, а драка доконала. Слишком много эмоций и, как итог, меня снова накрывает, не так тяжело, как в прошлый раз — уже хорошо. Кровь стучит в висках и снова подкатывает тошнота.

Ника, которая продолжает сводить с ума; ее подружка, о ней до сих пор тошно вспоминать. Этот эпизод вообще стоит как можно быстрее выкинуть из головы. Забыть и сделать вид, что его не было.

Но больше всего бесит малолетний ублюдок, который натравил на него своих псов. «Меня бесит твоя рожа» — отличный аргумент. Видимо, придется к нему привыкать. Для мажорчиков — это достаточный повод, чтобы избить. Хорошо, идиотов было четверо, а он все же не зря занимал свою должность в армии. Что-что, а драться я умею, хотя не люблю. Но никакие умения не помогут избежать ударов. Пару раз чувствительно прилетело по ребрам, и физиономия пострадала. Хотя на нее насрать, все равно не красавец. Подумаешь, к шрамам добавились пара ссадин и фингал. Кого это волнует? Разве что Нику, она вполне может попросить заменить порченый товар.

От мысли, что, возможно, Нику больше не получится увидеть, становится тошно. Я сам не знаю, как лучше. Все обрубить и исчезнуть из этой жизни, которая мне совершенно не подходит. Убежать от девушки, которую хочется заполучить себе в постель, но этого никогда не произойдет, или все же остаться просто, чтобы ее видеть. Мечтать о ней и, возможно, снова ощутить в объятиях ее нежное податливое тело.

Нужно выкинуть дурь из головы, отмыться от запаха Дины и спать. Это самое разумное, что он сейчас может сделать.

После душа зеркало в ванной отражает изуродованную шрамами рожу, которая сейчас еще опухла из-за разбитой губы и свезенной скулы. Вид будто бухал неделю. На ребрах тоже расплывается синяк — болезненный, но не смертельный. Даже, похоже, ничего не сломано. Сбитые костяшки пальцев и мелкие ссадины не в счет.

Достаю перекись и с шипением наношу на щеку. Можно, наверное, забить, но пузырек попадается под руку, поэтому решаю им воспользоваться.

Присутствие Ники скорее чувствую. Только потом замечаю стройный женский силуэт в отражении зеркала, и медленно поворачиваюсь, некстати вспомнив, что второй раз перед ней в одном лишь полотенце, а вот сама девушка одета.

Встает сразу же, едва она облизывает полные губы и делает несмелый шаг вперед. Снова дерзкое обтягивающее, словно вторая кожа, белое платье на бретельках из тонкого трикотажа. Оно выглядит сексуальнее, чем самое откровенное белье. Очерчивает каждый изгиб фигуры и почти не оставляет места для фантазий. Крупные темно-коричневые соски просвечивают сквозь тонкий материал, так и тянет прикоснуться к ним губами и немного втянуть. Интересно, она будет стонать, если я это сделаю?

— Больно? — немного виновато, немного испуганно спрашивает Ника, уставившись на мое лицо, а я даже ответить не могу из-за дикого желания ее трахнуть прямо тут. Только пожимаю плечами, завороженно разглядывая Нику, которая теперь стоит так близко, что можно просто протянуть руку и коснуться. От этого срывает крышу.

Непонятно почему накатывает дикий стыд, что так поступил с ней, что трахал ее подругу. Эти чувства совершенно иррациональны, а девушка о них даже не подозревает.

Ника берет из моих рук пузырек с перекисью, смачивает ватный диск и аккуратно промокает рану у губы и на скуле. При этом девушка практически касается моей обнаженной груди острыми, торчащими под тонкой тканью сосками.

— Так лучше, — выдыхает она и отступает, а я сжимаю зубы. Болезненное напряжение в паху не дает связно соображать. Эта холеная блондинка мой личный афродизиак. Она — чистый секс; и стоит уже признаться себе, что я не успокоюсь, пока не получу ее. Это стало навязчивой идеей и дорогой в пропасть. Сил противиться желанию нет. Почти нет. Здравый смысл пасует перед соблазнительными изгибами ее фигуры, полной грудью и призывно открытыми губами.

«Ну, уходи же», — мысленно прошу я, понимая, что стояк не способно скрыть никакое полотенце.

Ника скользит взглядом по моему торсу, и в ее глазах вспыхивает жадный азарт, а не брезгливость, а потом она делает нечто совсем невообразимое. Одним резким движением дергает за угол полотенца и плавно опускается на колени, пробормотав восхищенное «вау», когда видит возбужденный член.

Это так чертовски соблазнительно, что хочется закрыть глаза, облокотиться о раковину и будь что будет. Я уверен, ее губы как шелк, а влажный горячий рот способен свести с ума. Да что говорить, я и так схожу с ума. Сгораю, но я устал сегодня быть игрушкой. Они считают, будто могут вот так прийти и трахнуть любого мужика просто потому, что красивы и им этого хочется.

Наверное, я идиот, раз отказываюсь от этого. К тому же Диной воспользовался, а вот преклоненная Ника, которая завороженно разглядывает член, пугает, будоражит и, что самое главное, злит.

— Ты вот прямо возьмешь и отсосешь мне? Чем я заслужил такую щедрость? Или для тебя это так же обыденно, как попить кофе? — буднично уточняю я, взяв Нику за подбородок и разглядывая небесно-голубые глаза. Зная, как грубо звучат слова, зная, что они ее оскорбят, и зная, что это спровоцирует новый виток войны. Наплевать.

Она отскакивает тут же и смотрит полными слез глазами. Черт! Только не реви! Я подхватываю с пола полотенце и лениво оборачиваю вокруг бедер. Главное, не показать, что ему не все равно. Тогда она уйдет.

— Какой же ты мудак! — выплевывает Ника и отступает.

— А кто ты? — спрашиваю ровно. — Что у тебя недостаток траха в организме? Так найди себе богатого мажорчика, которого одобрит папочка.

— Ненавижу. Урод! — выдыхает она. Оскорбление, как и ночью, задевает сильнее, чем я готов показать.

— Ты повторяешься. Уходи, Ника, и не смей являться ко мне в комнату, когда тебе вздумается.

— Это мой дом, — шипит она разъяренной кошкой. — И что произойдет, если я ослушаюсь?

— То… — Делаю шаг ей навстречу, заставляя пятиться к выходу из ванной комнаты и упереться в стену. В глазах Ники мелькает испуг. — То, что если ты ко мне придешь еще раз, я не буду играть в благородство. Поняла?

Склоняюсь прямо к ее лицу, а одна рука упирается в стену над головой.

— Я возьму все, что ты неосмотрительно мне предлагаешь, и срать на запреты твоего отца. Я не лезу к тебе, но отказываться… — пальцы подцепляют тонкую лямку платья на ее плече и медленно ведут ее вниз, касаясь умопомрачительно шелковой кожи, обнажая полную грудь. — Отказываться я больше не стану. Это последний раз. Так что подумай, Ника, очень хорошо: зачем тебе это надо? Чего ты пытаешься добиться, и хватит ли у тебя сил противостоять тому пламени, которое ты собираешься разжечь. Ты готова идти до конца?

— Ты просто трус, — выплевывает она, пытаясь не показать страх, но я, как прирожденный охотник, слышу его в ее голосе. — Я думала, тебя заводит металл на теле…

Она закусывает губу и демонстративно облизывает губы, показывая штангу в языке. От этого вида сносит крышу, и я все же со стоном впиваюсь ей в губы поцелуем. Жадным, злым. Шрамы на груди касаются ее шелковой кожи, напряженного соска, а металл в ее нежном языке доставляет ни с чем несравнимое удовольствие. Так легко потерять контроль и слететь с катушек, поэтому отстраняюсь и предупреждаю.

— У тебя последний шанс уйти. — Голос хриплый, горло пересохло. — Если не воспользуешься, твоя игра закончится и начнется моя. Будет так, как хочу я… Ты готова?

Ника сжимает зубы, в ее глазах мелькает смесь решимости и страха, и пока она не дала ответ, я припечатываю.

— Уходи, Ника. Маленькие богатые девственницы могут создать очень много проблем, но я уже почти наплевал на возможные последствия. Я живой, и я хочу, но… не тебя, а твое тело… сама ты мало меня привлекаешь. Впрочем, ты же об этом знаешь, правда?

Девчонка всхлипывает, отталкивает руку и, поправив бретельку, убегает, а я шумно выдыхаю и прислоняюсь лбом к холодному кафелю стены. Черт бы побрал богатых и балованных соблазнительных сучек. Может все же стоит уйти самому? Ведь ясно же, что делать мне тут нечего. Нике ничего не угрожает, я лишь декорация, которую приставили к ней непонятно зачем.

Только вот я не уйду. Мне почему-то нравится этот брошенный вызов, и хочется бросить вызов самому. Интересно, Ника будет продолжать проявлять настойчивость? Или побежит жаловаться папочке, превратится снова в холодную стерву, которая смотрит на меня свысока? Мне интересен ее следующий шаг, и я ничего не могу с собой поделать, а еще дико жалею, что не закрыл глаза и не отдался во власть эмоций, заставил ее уйти, хотя мог бы сделать так, чтобы она осталась. Это было даже глупее, чем трахнуть Дину в туалете.

Но я не верю, что девчонка может хотеть меня по-настоящему. Так как хочу ее я: до состояния, когда сносит крышу. Ее интерес видится игрой. Не может же она запасть на мою рожу и шрамы. На отсутствие денег и перспектив. Ведь богатым девочкам нужно совсем другое, но тогда зачем же она приходит раз за разом? Что за игру ведет? И есть ли шанс, что Ника просто на меня запала? От этой мысли сжимается сердце то ли от предвкушения, то ли от понимания, что ничего хорошего из их истории не выйдет. Уже сейчас нервы на пределе. Уже сейчас каждое мгновение с ней — это взрыв. Уже сейчас мучительно сложно говорить «нет» и держаться на расстоянии. И с каждым мигом желание сопротивляться ослабевает. А что случится, если дразнить будет не только она?

Ника

— Урод! Ненавижу! — бормочу я себе под нос, пока бегу вниз по лестнице в надежде, что отец еще не спит, и я успею сейчас сказать, какого мудака он мне подсунул. Расскажу, как Марк зажимал меня у стены клуба.

Едва думаю о случившемся, тело начинает гореть, и я замираю, как вкопанная на лестнице. «Черт! Ненавижу!», — снова ругаюсь и поворачиваю к себе в комнату, потому что не могу. Не могу стучать на него. Я сама лезла к нему, как кошка. Конечно, папа поверит мне, но… блин! Неужели у меня проснулась совесть? За это я ненавижу себя, как и за иррациональное влечение к Марку, за то, что не могу находиться рядом с ним.

Едва он приближается, как мои трусики становятся влажными, а сейчас я слишком хорошо знаю его тело. Мы не были вместе, но мне знаком вкус его губ, я знаю, какое волшебство могут творить его пальцы, я помню, как темнеют от страсти его глаза, и, черт бы его побрал, я видела его целиком. Все его шрамы, его подтянутый пресс, дорожку волос, идущую от пупка и ниже, и его внушительный член. Как же мне хотелось прикоснуться к нему губами, и как он меня обидно, унизительно отшил! Ненавижу!

Не знаю, почему я не иду жаловаться отцу. Нам нужно будет с ним поговорить о ситуации в клубе, а не о том, что происходит между мной и Марком. Возможно, чувствую себя дурой. Возможно, виноватой, но решаю отправиться спать и обещаю себе, что больше даже не приближусь к Марку. Буду держаться холодно и отстраненно. С этими мыслями и засыпаю.

Правда, нарушаю данные себе обещания на следующее же утро.

Встаю рано, чтобы поймать отца, и обрисовываю ему ситуацию с Пашей. Предупреждаю, что могут прилететь претензии. Он обещает все уладить и идет работать в кабинет на втором этаже, попросив послать к нему Марка, а я отправляюсь к бассейну. Сегодня хорошая погода, как и всегда летом. Пока не очень жарко и солнышко пригревает, лаская кожу. Самое то, для загара.

Дома почти никого нет, лишь в тени топчется парочка ребят, которые всегда охраняют дом. Я приветливо машу им рукой, потому что они работают на папу последние лет семь, я хорошо их знаю, а они меня.

Я знаю, что они будут пялиться на меня в микроскопическом бикини, но все равно снимаю лифчик и ложусь загорать. У меня хорошая фигура, так что не жалко. Пусть смотрят. В чем проблема?

Я лежу на животе, балдею под солнышком и смотрю на двери дома, ведущие к бассейну. Не хочу признаваться себе, но жду, когда появится Марк. Интересно, о чем он говорит с отцом? Получает взбучку или докладывает, как паршиво я себя веду. Хочется узнать: когда он отчитывается о работе, то вспоминает о том, как мы целовались на веранде, или о том, как заставил меня унизительно кончить ночью возле клуба? А может быть, он клянется моему папочке, что еще меня не трахнул, а сам мысленным взором видит, как я вчера стояла перед ним на коленях, и его член почти упирался мне в губы?

Не знаю почему, но я уже не злюсь на Марка за то, что он меня прогнал. Он хотел, чтобы я его поцеловала, я видела его глаза. Стояк, конечно, у него тоже был отменный, но стояк говорит лишь о том, что я красива, а он здоров. Вот и все. Но глаза… глаза вчера мне рассказали, что хочет он меня. Сильно, надеюсь, до боли в яйцах. Я мечтаю, чтобы он мучился.

Когда Марк выходит из дверей, я успеваю поймать его взгляд и поманить к себе.

— Слушаю. — Он подходит и останавливается прямо передо мной. Чтобы видеть что-то кроме джинсов, мне приходится приподняться на локтях и запрокинуть голову, моя грудь отрывается от шезлонга. Я знаю, что он смотрит, и знаю, что выгляжу очень сексуально, на грани приличия. А если честно, то вообще за гранью.

— Намажь меня маслом для загара, — как ни в чем не бывало, прошу я и киваю в сторону пузырька, стоящего рядом.

— Это не входит в мои обязанности, — отрезает он и хочет уйти. Я вижу, как заходили желваки на его скулах. Он злится и это меня заводит.

— А если попрошу? Ну пожалуйста, — воркую я, приподнимаясь чуть выше и понимая, что он может разглядеть мою грудь почти полностью.

— Ника… — предостерегающе шипит он.

— Ну как хочешь, — дую губы — Тогда попрошу Глеба или Андрея. — Я киваю в сторону охранников, которые наблюдают за нами с интересом. — Думаю, ни тот, ни другой не откажутся. Но ведь ты не позволишь никому из них прикоснуться ко мне? Так ведь? — хитро улыбаюсь я и опускаю голову на шезлонг.

Сначала чувствую на спине теплое масло, а потом его ладони, и жмурюсь от удовольствия.

Он словно специально наносит средство так, чтобы у меня не возникло ни одной эротической мысли. Быстро, немного резко, без нежного поглаживания, которого мне так хочется, но зато я знаю, что сейчас он вынужден смотреть на меня и задерживать дыхание.

Когда Марк отстраняется, я поворачиваю голову и обиженно говорю:

— А что задницу и ноги ты не заметил? Или думаешь, они не обгорают на солнце?

Марк

— А задницу ты не заметил?! — Шиплю сквозь зубы и наношу масло на ладони. Черт бы побрал Нику! Можно подумать, хоть один взрослый мужик способен не заметить ее задницу?!

Кожа девушки такая нежная и мягкая, хочется скользить ладонями по округлым ягодицам, ласкать бесконечно длинные ноги, но я понимаю, мой стояк скоро будет заметен даже тем парням с другой стороны бассейна, которые сейчас взирают с завистью. Смысл завидовать? Я же все равно не могу трахнуть ее прямо на этом шезлонге. К тому же меня вообще послал отец Ники, потому что нужно срочно уехать. А вместо того, чтобы отправить ее паковать чемоданы, я зачем-то включился в эту идиотскую игру с маслом для загара.

— Ника… — Пытаюсь игнорировать тяжесть в паху и начать разговор. — Твой отец велел нам уехать!

— Уехать? — лениво спрашивает она. — Зачем? Куда?

— Он сказал на дачу…

— Куда? — она подскакивает, проигнорировав тот факт, что ее ярко-желтый лифчик валяется рядом, и я со стоном закрываю глаза, испытывая желание прикрыть девушку от глазеющих охранников.

— Он с ума сошел? — Она поднимает лифчик и завязывает сзади на шее. — Я не поеду на дачу! — шипит она и несется в сторону дома.

— Ника! — Подрываюсь и бегу следом, стараясь не обращать внимания на то, что нас провожают заинтересованными взглядами.

Струйка пота течет по спине, лоб тоже взмок. Ненавижу водолазку, ненавижу плотные джинсы и ботинки. Я тоже предпочел бы надеть тонкую хлопковую майку со шнуровкой на груди и шорты. Но шорты совсем не соответствуют дресс-коду, а майки я теперь не ношу. Увы.

Ника мчится впереди, не реагируя на крики. Она не потрудилась одеться, и ее загорелая задница в бикини заставляет чувствовать себя идиотом, очень возбужденным идиотом.

— Папа! — орет она в центре холла, видимо, чтобы не подниматься. — Я не поеду на твою долбанную дачу! Я ненавижу этот дом, ты же знаешь!

— Поедешь. — Ее отец появляется сначала на площадке второго этажа, а потом, видя, что Ника приготовилась скандалить, спускается вниз. Даже он сегодня не в деловом костюме, а в тонкой льняной рубашке и таких же брюках.

— Папа! — Мне кажется, что ее голос дрожит.

— Ника, ты же знаешь, я никогда не заставляю тебя делать что-то, если нет серьезной необходимости. Погибла еще одна девушка.

— Кто?

— Неважно. Ты с ней незнакома.

— И тогда почему мне нужно уехать? Какое мне дело до гибели никому неизвестной девушки?

Валерий Иванович вздыхает и проводит рукой по волосам. Я вижу, что ему трудно, да он сам тоже предпочел бы не давать такую информацию Нике.

— Она дочь одного из моих партнеров из прошлого. Далекого и не очень честного, скажем так. Я об ее смерти узнал случайно только потому, что обстоятельства похожи на обстоятельства смерти Лизы. Девушку убили уже несколько дней назад. Ника ты же знаешь, ты самое ценное, что есть в моей жизни. Пожалуйста, отсидись недолго на даче, пока я со всем не разберусь. Хорошо? И возьмите «хайлюкс» на механике, вечером обещают дождь, а там дорога дерьмовая.

— Ты же знаешь, я не могу находиться на даче…

— Прошло уже десять лет, ты справишься. И ты там будешь не одна. — Валерий Иванович кивает в мою сторону. Интересно, что это за место и почему его не любит Ника. А еще непонятно, зачем в курортном городе, где до моря пятнадцать минут неспешным шагом, дача?

— Все. Давайте собирайтесь и уматывайте, пока не начался дождь, — приказывает Валерий Иванович прежде, чем скрыться в кабинете. Ника убегает, я неторопливо двигаюсь следом.

— И Марк, — останавливает меня босс. — Береги ее. Все и правда серьезно. И еще… — Он морщится, и мне почему-то кажется, что хочет снова сказать, чтобы Нику не смели трахать, но Валерий Иванович удивляет. — И сними, бога ради, эту чертову водолазку. Не срать ли на шрамы, если тебе жарко. Смысл себя мучить?

Я киваю, хотя мысленно закончил фразу совсем иначе. Зачем прятать шрамы, если белокурую бестию они заводят. Пожалуй, да, сегодня стоит надеть майку. Возможно, я излечиваюсь и начинаю спокойнее относиться к своей внешности. В конце концов, я же не девушка. Мой товарный вид не так принципиален.