Глава 15

— Володь, что-то случилось? — Света подошла сзади, обняла меня.

— Не знаю пока, — я повернулся к жене, поцеловал ее и отстранил. — На работу вызывают. Скорее всего, ночевать не приду. Справитесь тут без меня?

— А куда денемся? Жаль, конечно. Ты так и не поужинал, подожди, с собой соберу.

— Свет, ну что ты как маленькая, какой с собой? Там и поем.

Я быстро собрался и вышел.

С Девятки уже прислали дежурную машину. Водитель был незнакомый, кто-то из новеньких. Серьезный человек, лет пятидесяти, совсем не похож на моего Николая. За всю дорогу он не проронил ни слова, но я не удержался, чтобы не заглянуть в его мысли.

«Арлекино, Арлекино, есть одна награда — смех», — всего лишь одна строчка крутилась у него в голове, повторяясь снова и снова. И она закрывала собой все остальные мечты и тревоги этого человека. Лишь полотно дороги впереди и популярная песенка — остальное пока не важно. Это ж надо так уметь ни о чем не думать! Он либо настоящий водитель-профессионал, либо просто глуповатый и ничем не интересующийся человек.

Я постарался абстрагироваться от «вирусного» водителя, велел остановить машину и пересел на заднее сиденье. Подумал, что пора покупать собственный автомобиль. Хоть какое-то личное пространство появится.

В Заречье меня уже ждали. Леонид Ильич гулял в саду, там мы и встретились. На нем был надет пуловер с рисунком в виде крупных кос, свободные брюки, на голове легкая летняя шляпа.

— Для сентября не слишком ли легко оделись, Леонид Ильич? — я кивнул на сетчатый головной убор.

— Успею еще тепло одеться, дай порадоваться последним теплым денькам… — Леонид Ильич с любовью оглядел пока еще зеленый сад.

Трава пока не пожухла, яблоневые ветви склонялись к земле, отягощенные богатым урожаем. Хотя основной урожай уже собрали, оставшиеся яблоки еще иногда падали в траву.

Леонид Ильич сорвал с ветки спелое яблоко, поднес его к лицу и всей грудью вдохнул нежный аромат.

— Антоновки в этом году много уродилось. Володя, там яблок набрали, если надо — возьми себе. Детей порадуешь. Мои, когда маленькими были, любили яблоки. А сейчас заелись.

Брежнев хотел бросить яблоко на землю, передумал — отдал мне. Бережливость проскользнула в этом жесте, жизненный опыт, который не испортить даже роскошью нынешней благополучной жизни.

— К Галочке в Щеглы съездил. Она меня ненавидит. Такими словами называла, что стыдно вспомнить.

— Она не вас ненавидит, Леонид Ильич, она себя ненавидит, потому и пьет, и бесится, — попытался я успокоить Генсека.

— Ну не скажи, не скажи… Себя она, как раз-таки, очень любит, — Леонид Ильич прошел по дорожке мимо клумб с пышными астрами — белыми, фиолетовыми, кремово-желтыми.

— Твои-то любят яблоки? — спросил он, переводя разговор на нейтральную тему.

— Мои всё любят, — я улыбнулся.

Помолчали с минуту, и я задал мучавший меня вопрос:

— Что-то случилось, Леонид Ильич? Мне показалось, Александр Яковлевич был взволнован. Хотя по телефону не стал говорить, зачем вызывает.

— Рябенко всегда из-за пустяков беспокоится. Не случилось ничего. Просто на душе плохо, сердце прихватывает. Захотелось с тобой побыть, пообщаться. Да и работы очень много. Сам знаешь, конституцию должны принять. Весь день сегодня заседали, а я чувствую — не то. Многословно, размыто, сплошные декларации и лозунги…

Брежнев подошел к скамье, присел, приглашающе похлопал рядом с собой по сиденью. Я устроился рядом. Мысли Брежнева крутились вокруг работы, он сам не понимал, чем вызвано недовольство, почему в груди бурлит глухое неудовлетворение.

— Тут мне наши умники, — наконец, произнес он, — Бовин, Бурлацкий и другие — говорят, мол, посмотрите, как в Югославии. У них Конституция в три раза больше нашей и все расписано. Мол, и уголовного кодекса не надо, и гражданского — все в конституции. А как это все работает? Они об этом подумали? Я вон с Иосипом на охоте как-то разговаривал. Как, спрашиваю, новая конституция? Он говорит: что, мол, мне эта конституция? Все равно как я скажу, так и будет… — Брежнев скривился. — Головокружение от власти у многих сподвижников.

Уж кому-кому, а Тито надо бы уже сейчас думать о стране. Через десять лет после его смерти Югославия развалится, причем далеко не мирным способом. Мне вдруг вспомнилась фотография в интернете. Люди держали плакаты такого содержания: «Вратите Русију» и «Руси се враћају» — на сербском языке. Эти снимки сделали наши десантники во время броска на «Приштину». Российские войска заняли базу на двенадцать часов раньше, чем появились НАТОвские солдаты. Но — девяносто девятый год… Россия была уже не та, совсем не та. Базу в Косово пришлось оставить. А наших солдат провожали такими вот плакатами…

Сейчас все хорошо, в семидесятых годах в СССР относительно спокойно. Но вот память порой подсовывает такие воспоминания — будто уже и не мои вовсе, а из другой жизни какого-то другого человека….

— Не должно так быть, — будто в ответ на мои мысли, задумчиво произнес Леонид Ильич. — В Конституции только основные принципы должны быть, которые ни я, ни Верховный Совет, ни Центральный Комитет переступить не могут. Нельзя человека ни за что бить. Ну нельзя — и все.

— Кого побили? Я, кажется, что-то пропустил?

— Да я в общем говорю, — Леонид Ильич рассмеялся. — Это основное.

— Ну да — права человека. Первое, что должно быть прописано в Конституции, — я сорвал травинку, покрутил ее в руках. Разговор вроде бы легкий, демократичный, но я все-таки старался держать дистанцию. — Что мешает зафиксировать это в конституции? У тех же американцев, если не ошибаюсь, есть такая статья в конституции: никто не должен свидетельствовать против себя или своих близких, никто не может быть подвергнут бесчеловечному и унижающему достоинство наказанию. За точность формулировки не ручаюсь, но суть такая.

— Спрашивал наших умников, есть ли в нашей новой конституции что-то подобное? — Леонид Ильич встал со скамьи, медленно пошел по саду. — Так там из молодых один, с родимым пятном — Горбачев — разразился тирадой на полчаса. Говорил-говорил, но в итоге я так и не получил конкретного ответа на свой вопрос. Я слушал его и думал: вот и конституция у нас такая же, слов много, а ничего в ней не сказано.

— Снова на доработку отправите? — задал я вопрос, очень меня интересующий. Кто знает, может быть из-за моего влияния на историю даже Конституция СССР 1977-го года будет принята позже? Но нет, следующие слова Брежнева успокоили мои сомнения:

— Да куда уж больше дорабатывать? И без того затянули уже с этими вечными правками и обсуждениями. Придется принимать в таком виде. Как раз к юбилею и примем.

— На празднование много гостей ожидается? — задал я вежливый вопрос, хотя и сам знал, что соберутся все более или менее значимые политики, прибудут делегации социалистических стран, и не только.

— Много. Все будут. Это такое событие, что пропустить никому нельзя. А мне тут опять цацки навешать собираются. Еще одну звезду героя. Расстроился даже немного. До смешного уже доходит. Ленинскую премию в области литературы предлагают присудить, — Брежнев даже всплеснул руками, возмущаясь. — Спрашиваю, а за что? Говорят, за ваши воспоминания. Целина, Малая земля, Возрождение — мол, литературная ценность и общечеловеческая, шедевр, видите ли. Кто тот шедевр читает по доброй воле? Это во-первых, а во-вторых — кто писал его? Я только темы надиктовал, и то, поверхностно. Что вспоминалось — то и говорил. И премию за эти книги не мне давать надо.

— Так дайте премию кому другому. Вы Ефремова читали? Ивана Антоновича? Его книги о будущем, о том, какими мы станем, какой станет наша планета, ради чего, в конце концов, мы живем, достойны любых премий.

— Ефремов? Он же умер, если не ошибаюсь.

— Да, в семьдесят втором. Но книги будут жить! — сказал я и сам поморщился — как-то слишком уж пафосно прозвучало. И получилось, что косвенно унизил книги Брежнева, не в их пользу приведя сравнение с фантастикой Ефремова.

Впрочем, Леонид Ильич не расстроился. У него даже промелькнула мысль, что я молодой романтик, раз читаю всякие сказки. Генсек, как и большинство солидных людей этого времени не воспринимали фантастический жанр литературы как что-то серьезное. Достаточно вспомнить Игоря Можейко, с 1960-х писавшего под псевдонимом Кир Булычев и подарившего нам столько замечательных историй. Будучи доктором исторических наук, он «рассекретился» только в 1982-м году. Поскольку опасался, что за такое хобби, как фантастика, может быть даже уволен из Института востоковедения.

— Ты помнишь, как мы на БАМ мы ездили? — прервал мои размышления Леонид Ильич. — Видел, какие там люди, какая молодежь? Глаза горят, лица открытые, души чистые. Им идеал нужно дать, ради чего они живут. Не ради новой машины же. Конечно, и машины нужны, и вещи красивые, и квартиры удобные. Но ведь не это же в жизни главное… Ладно, это я так, риторически.

— Да почему же риторически? Вы все правильно говорите, Леонид Ильич. Материальные цели хорошо мотивируют людей, и вы делаете все, чтобы эти цели стали реальностью. А цели духовные… Прошу простить мне столь неподходящее слово, но оно будет самым точным. Цели — они заразны. Идеалы тоже. Я про харизму. Кто-то в одиночку может поднять роту в атаку. Встанет, крикнет: «За Родину, за Сталина!» — и все за ним пойдут. У вас есть идеалы? Есть цель? Так заразите ею страну! Кто вам мешает? Конечно, если по бумажке читать, то вряд ли получится воодушевить людей. Проблема Советского Союза в том, что у руководства нет обратной связи с народом. С людьми же нельзя разговаривать так, как с высокой трибуны говорят. Надоело словоблудие? Так обратитесь к народу, поговорите с людьми — на их языке. Вы же помните, как сами начинали, каким сами были?

Я осекся, заметив, с каким удивлением смотрит на меня Брежнев. Запоздало спохватился, а не наговорил ли я лишнего? Слишком уж дерзко получилось, про бумажку и прочее…

Но нет, слава богу, ему понравилась моя откровенность. Мало кто осмеливается ему сказать подобное. Возможно даже, что никто, кроме меня.

— Каким я был? — задумчиво произнес Леонид Ильич. — Помню, Володя, все прекрасно помню… Спасибо тебе за откровенность. Все ты правильно говоришь.

— Вот и выступите сами. Обратитесь к Советскому народу напрямую, скажите про звезду героя — почему отказываетесь, про подхалимов расскажите. Вы еще ни сном, ни духом, а уже в газетах отчитываются, что поступило предложение наградить «дорогого Леонида Ильича». И про литературную премию тоже стоит сказать. Да мало ли у нас достойных писателей? Говорите так с людьми, как со мной разговариваете, как будто в гостях сидите, на кухне у каждого рабочего, каждого крестьянина — в гостях, за чаем с пирогами!

— Думаешь, получится? — Леонид Ильич смотрел на меня одновременно и с надеждой, и с сомнением. Но я уже видел, что слова мои глубоко запали ему в душу. Появился уже огонек энтузиазма в его добрых глазах.

— Конечно, Леонид Ильич, все получится! Рано вам еще на покой, еще дел много. Кстати, я недавно с двумя пенсионерками беседовал. Жаловались, что устали заявления писать. В их доме ломбард, в подъезде неспокойно, публика разная заглядывает, чаще неблагополучная. Собрались вам по этому поводу писать. До вас вряд ли их жалоба дойдет, как и многие другие. Но что делают чиновники на местах — отписки, отговорки? Надо подумать, как и это изменить. Чиновникам ведь по большей части наплевать на народ. Оторвались они от народа, забыли, что по сути именно народу служат.

— Ох, Володя, ну и речи! Ты уже говоришь прямо как какой-то анархист! — пошутил Брежнев, притушивая разгоревшееся внутри меня пламя. — Ладно, пойдем уже в дом. Фильм посмотрим, расскажешь, как у тебя дела идут с новым управлением. Ты ужинал?

— Не успел, Рябенко позвонил как раз, когда за стол собирался садиться.

— Распоряжусь, принесут тебе в кинозал.

Мы вошли в дом.

В кинозале уже все было готово к просмотру фильма. Там же официанты накрыли небольшой столик. Под «Собаку на сене» сам не заметил, как смел весь ужин, а порция там была двойная. Очень уж хороши оказались копченые колбаски, салат тоже отличный, буженина — просто таяла во рту.

Леонид Ильич смотрел на меня и улыбался.

— А ты знаешь, Владимир, я ведь тоже питаюсь уже не только творожками, как раньше. При этом вес не увеличивается. Наоборот даже похудел. И чувствую себя хорошо — кажется, горы свернуть смогу! — он переключился на экран и рассмеялся. — Джигарханян здесь вообще красавец! Впору аплодировать.

— Кстати, хороший кандидат для премии, — заметил я.

Леонид Ильич согласно кивнул.

Он продолжал смотреть фильм, но в какой-то момент я понял, что мысли его где-то далеко. Потом Генсек и вовсе слегка задремал, находясь где-то посередине между сном и явью. Такое состояние сознания — идеальный момент для внушений. Воспользовавшись им, я попробовал провести новую «установку», не столько для здоровья, сколько для психологической уверенности. Мысленно внушал Генсеку: «Ваше обращение к народу будет очень мощным. Вы будете говорить от души, ярко, как вы умеете. Слова идут из сердца. Вы говорите легко, эмоционально, свободно. Каждое ваше слово отзывается в душах людей»…

Фильм закончился, Леонид Ильич встал.

— Спасибо, Володя!

— За что, Леонид Ильич?

— За компанию, — Брежнев улыбнулся, пожал мне руку. — Ладно, не буду больше отрывать тебя от семьи. Езжай домой.

Я собрался уходить, но Леонид Ильич, что-то вспомнив, остановил меня:

— Да, что еще забыл… У тебя же машину взорвали. Я распорядился, чтобы тебе из моего гаража выделили транспорт. А то у меня их столько стоит, что даже обкатать некоторые не успеваю. А мне ведь все дарят и дарят. Если бы я животных любил, мне бы уже целый зоопарк надарили? И что бы я ним делал?

— Автомобили тихо стоят, есть не просят, — я поддержал шутку и тут же от души поблагодарил Генсека:

— Спасибо, Леонид Ильич! Как раз подумывал сегодня, что хотелось бы иметь и личный транспорт, а не только служебный.

— Пользуйся, Володя, на полную катушку, — ответил Леонид Ильич и направился к выходу из кинозала. Там его уже ждал Миша Солдатов. Они удалились в сторону спальни, а я вышел во двор. Вначале хотел вернуться в Москву, но потом подумал — время позднее, только всех перебужу напрасно среди ночи. Потому решил переночевать в Заречье.

Утром я первым делом спустился в гараж. Автомобилей у Леонида Ильича было действительно много. Целая коллекция, до полусотни машин.

С тех пор как Брежнев занял кресло Генсека ЦК КПСС, его страсть к автомобилям перестала быть просто личным увлечением. Машины в его гараже начали появляться не только по ведомственным каналам, но и как знаки уважения от мировых лидеров. Среди авто особенно выделялся подарок 1974 года от королевы Великобритании Елизаветы II — элегантный и благородный Rolls-Royce Silver Shadow.

Имелось в коллекции и несколько автомобилей Mercedes-Benz, подаренных лидером ФРГ Вилли Брандтом и главой ГДР Эрихом Хонеккером.

Особо выделялись также автомобили, подаренные Ричардом Никсоном. В 1971 году он отправил Брежневу чёрный Cadillac. Леонид Ильич поблагодарил, но попросил через нашего посла в США Анатолия Добрынина прислать еще и Cadillac Eldorado. Запрос был выполнен всего за три дня — второй автомобиль оперативно прибыл в Москву. Год спустя Никсон прибыл с визитом в Советский Союз — историческим, ведь до него из американских президентов СССР посещал только Франклин Рузвельт в 1945 году. В Москве Никсон передвигался на внушительном бронированном Lincoln Continental, который настолько впечатлил Брежнева, что тот попросил себе такой же. Никсон согласился, поставив условие: Брежнев должен приехать с ответным визитом в США. Так и произошло — в июне 1973 года Леонид Ильич побывал в Вашингтоне, где получил из рук американского президента ключи от уникального Lincoln темно-голубого цвета, изготовленного по спецзаказу.

По статусу советскому Генсеку, разумеется, полагалось ездить на отечественных лимузинах. И он с удовольствием пользовался этим правом: в его распоряжении находились ЗИЛы всех мастей — от классического ЗИЛ-111 до мощного и представительного ЗИЛ-115. Временами наравне с ними использовалась и «Чайка» ГАЗ-13 — автомобиль, ставший для простого народа символом высшего советского чиновника.

Я уже отчаялся выбрать хоть что-то. Все эти шикарные автомобили, бросающиеся в глаза, мне были не нужны. С ностальгией вспомнил свою копейку. Хотел уже выйти из гаража, когда мне на глаза попалась новехонькая шестерка, прошлого 1976-го года выпуска. Видимо, одна из первых красавиц новой линейки ВАЗ-2106. Эх, жигули, вы мои жигули…

Я сел за руль, повернул ключ в замке зажигания и с удовольствием прислушался. Двигатель работал почти бесшумно.

— Это из опытной партии. Специально Леониду Ильичу привезли из Тольятти, — сообщил механик. — Естественно, ходовую всю перебрали, двигатель весь просмотрел, перебрал своими руками. Специально в Тольятти ездил из-за этой ласточки.

Он ласково погладил машину по капоту.

— Пользуйтесь, Владимир Тимофеевич, эта точно не подведет! Телефон уже установили в машине. Как раз вчера только им занимались.

Я улыбнулся, что ж, пусть будет «Ласточка» — хоть и банальное, но хорошее имя для новой машины, легкое и приятное.