Глава 4

Женщины из-за занавески тут же подскочили к ней, одна усадила ее ровно, вторая поднесла стакан с водой к губам предсказательницы и пыталась ее напоить.

— Махай се, приемът сверши, — сердито закричала одна из помощниц Ванги.

Это было понятно и без перевода.

Когда мы вышли во двор, Леонид Ильич посмотрел на меня и сказал задумчиво:

— Кажется, рано я тебя отпускаю… Слышал, что сказала? Двое за спиной. От Бога и от черта. Я не думаю, что это было сказано про личную охрану, как подумала Живкова. Ты от Бога, а Солдатов от черта? Глупость же полная!

— Конечно, глупость, — охотно подтвердил я.

— Я думаю, что речь о преемниках. Это они за спиной, не терпится кому-то… Кто хочет стать Генсеком после меня? Не знаю. И вот тут важно не ошибиться, ведь один от Бога, а второй… Не представляю даже, что это за люди. Тем более, что основной кандидат уже сам отправился недавно к Богу. Или черту?

Прозвучало грубовато, в духе черного юмора — я не решился поддерживать подобные шутки о бывшем председателе КГБ.

— А еще про лечение что-то бормотала… — продолжал вспоминать Брежнев. — За спиной стоит и лечит. Что-то такое, да?

Я кивнул неопределенно. Мне-то все понятно, кто стоит за спиной и лечит, но Леониду Ильичу я ведь этого не объясню.

«Чазов и Косарев что ли? Но почему за спиной?» — это Брежнев уже не произнес вслух, а просто подумал.

— Ванга духов видит, — попытался я перевести разговор в шутку. — Вот и увидела вашего ангела-хранителя. Который стоит за плечом и бережет здоровье Генсека.

— Хорошо, если так. А вообще, смазано все как-то получилось, не понравилось мне.

— Ясновидящие любят туману нагнать…

— С другой стороны, чувствую, что сил и вправду будто прибавилось. И сердце сейчас ровнее бьется, больше не покалывает.

— Вот видите, Леонид Ильич, значит не напрасно приехали! — поддержал я Генсека, находившегося в не самом лучшем расположении духа.

— Ладно, Володя, поехали. И без того много времени потратили на все эти сказки, — махнул рукой Брежнев, прогоняя сомнения по поводу пророчеств и переключаясь на обычные дела.

Вернувшись в Софию, Леонид Ильич простился с дочерью Живкова, поблагодарив ее за помощь.

— И все-таки, Люда, скажи. Говорила ли Ванга что-то такое про меня, что ты побоялась переводить? — напоследок задал вопрос Леонид Ильич. — Не стесняйся, скажи мне правду, даже если она неприятная.

— Ничего такого, Леонид Ильич! — уверенно ответила Живкова. — Она сказала, что вы большой человек. И больше ничего не говорила. Только то, что я перевела, никаких секретов и недомолвок.

Брежнев недовольно покачал головой, не удовлетворившись ответом. Но уже через минуту в его мыслях насчет Ванги ничего не мелькало. Простой человек мог бы еще долго париться, а у Генсека имелись дела и поважнее.

В Москву вылетели в тот же день.

Самолет пролетал уже над советской территорией, а я мыслями все еще находился в Болгарии. Красивая, богатая страна. На весь мир знаменитый Слънчев Бряг, другие курорты не хуже, неплохая промышленность, развитое сельское хозяйство. Страна вполне успешна и самостоятельна. А в 2025-м году эта страна будет жить на дотации Евросоюза и собачиться с турецким меньшинством. Промышленность к тому времени давно распилят и продадут, тот же знаменитый Габровский инструментальный завод… Да что говорить, развал Советского Союза очень сильно ударил по всему социалистическому лагерю.

Проводив Леонида Ильича в Заречье, я отчитался перед Рябенко о поездке и хотел ехать домой, но Леонид Ильич остановил меня:

— Ты не забыл, Володя, что тебе к Смиртюкову надо съездить?

— Сделаю, Леонид Ильич! Прямо сейчас займусь этим вопросом.

Смиртюков — управляющий делами Совета министров — человек, начавший карьеру еще при Молотове. Такое ощущение, что он всегда был в управлении делами — заместителем управляющего при Сталине, а потом при Маленкове сам стал управляющим. Спокойно работал и при Хрущеве, а теперь занимает ту же должность при Брежневе. Абсолютно спокойный, невозмутимый, неспешный, Смиртюков совершенно не интересовался политикой. Никогда не ввязывался в интриги и не был замечен (как принято писать в характеристиках) в порочащих его связях. Зато, говорили, что разбуди его ночью — Смиртюков тут же по памяти выдаст полный список кремлевского имущества, за кем это имущество было закреплено и в какие годы и к кому перешло.

Когда я вошел в его кабинет, Смиртюков положил передо мной бланк заявления.

— Пишите прямо при мне: «В связи со служебной необходимостью прошу выделить мне квартиру по адресу Кутузовский проспект, дом тридцать, квартира двадцать восемь».

Я задумался — адрес-то очень знакомый. Заметив мою реакцию, Смиртюков замялся, потом спросил напрямую:

— Вас не смущает, что эта квартира раньше принадлежала Николаю Анисимовичу Щелокову?

— Очень смущает, — често признался я. Радости от скорого новоселья заметно поубавилось.

— Понимаю… Но наше дело исполнять распоряжения, — Смиртюков положил передо мной ордер на квартиру. — Ремонт там уже сделали, мебель частично заменили. Посоветуйтесь со своей женой. В принципе, если будет желание вашей супруги, мебель можем заменить полностью. Тем более, у вас маленькие дети, им обстановка другая нужна. Я уже распорядился, чтобы детские комнаты подготовили, но вы сами посмотрите, может быть не понравится.

Смиртюков положил передо мной связку ключей.

— Здесь от квартиры, от сейфа, от некоторых шкафов. Личные вещи покойных Щелоковых уже передали наследникам. Так что можете вступать во владения. Но вы же знаете, что за мебель и другие вещи придется потом отчитаться?

Я это знал. Дело было в том, что вся мебель, все вещи в квартире — посуда, ложки-вилки, ковры — да все, кроме личных вещей, являлось государственной собственностью. Если житель номенклатурной квартиры терял свою должность, то он должен был сдать все, что получил вместе с квартирой, по описи. Стоимость испорченных или потерянных вещей высчитывалась из зарплаты. С дачами была такая же история. Дачи у работников аппарата были только государственные — даже те шесть соток, которыми владели простые советские граждане, были недоступны для людей, работавших во власти.

В моей прошлой реальности, после развала Союза, был такой некрасивый случай:

Бывший первый секретарь Московского горкома КПСС Гришин Виктор Васильевич после того, как он передал должность Борису Николаевичу Ельцину, был выселен из служебной квартиры в комнату в коммуналке. В центре Москвы, конечно, но все-таки с соседями и общей кухней. Пенсию он получил по тем временам хорошую, триста пятьдесят рублей. Но начавшаяся инфляция в девяносто втором году практически съела все накопления. Он умер в здании районного отдела соцобеспечения, куда пришел переоформлять пенсию. Ходили слухи, что когда к нему пришли домой, в его комнате царила удручающая нищета. Кровать с панцирной сеткой, диванчик — продавленный, старый, древний шкаф, стол и стул. Вещей было немного, в основном строгие костюмы, в одном из которых его и похоронили.

После перестройки много писали о шикарной жизни партийных бонз, о жирующей номенклатуре, но зачастую все было совсем иначе. Особенно для честных людей, не разворовываших государственное имущество. Такой человек в чем приходил во власть, в том он из нее и уходил. Прорабы перестройки, в том числе знаменитый Гавриил Харитонович Попов, шутили по этому поводу: мол, не умели жить, поэтому у них и не было мотивации развивать экономику. И добавляли: а вот если бы у них был процент с каждого внедрения или сделки, то и сами бы стали миллионерами, и страну бы за собой потянули.

И все-таки, квартира Щелокова мне не подходит. Пока слишком яркие воспоминания о его трагедии… Как я приведу туда свою жену, недавно оправившуюся от рака? Как отвечу на неудобные вопросы дочек? Приняв такое решение, я сказал:

— Михаил Сергеевич, и все-таки я хочу попросить что-то другое. Может быть есть поскромнее вариант? Квартира хорошая, но в ней было две смерти. А у меня жена после болезни, дети. Да и не по чину мне такие хоромы. Куда мне пятикомнатную для четырех человек? Да еще с комнатой для домработницы…

Я отодвинул заявление, положил сверху авторучку и вопросительно посмотрел на Смиртюкова:

— Ведь наверняка найдутся и другие кандидаты на эту жилплощадь? И что скажете по поводу вариантов попроще?

— Вы правы, Владимир Тимофеевич. Генерал Цинев вот буквально вчера возмущался. Квартира министерская, он сам на нее нацелился. Пришлось отказать, так как у меня имелись другие распоряжения. А он шумел тут, ногами топал. Я ему предлагал новый ЦКовский дом на улице Щусева, а он меня послал открытым текстом, — Смиртюков обиженно вздохнул и добавил:

— А достаточно хорошие квартиры в новостройке у нас имеются… Но… как же быть с распоряжением Леонида Ильича?

— Думаю, у Леонида Ильича есть более серьезные заботы, чем переживать о том, в каком доме я буду жить?

— Не скажите, не скажите, Владимир Тимофеевич, — возразил Смиртюков. — Он несколько раз уже интересовался, как решается ваш квартирный вопрос. Кстати, у меня есть еще одна идея!

Смиртюков порылся в документах, что-то проверил.

— Имеется еще резервная квартира в том же доме, на Кутузовском. На девятом этаже, в соседнем подъезде. Таким образом получится, что мы и пожелание Леонида Ильича выполним, а заодно и ваше — про квартиру поскромнее и без трагичной истории.

— И даже мечту генерала Цинева осуществим, — облегченно засмеялся я.

— Ну это мы еще посмотрим… — буркнул Смиртюков, обиженный на генерала.

Он открыл папку, достал из нее ордер, заполнил его. Потом снова пододвинул мне заявление:

— Номер квартиры укажите согласно ордеру.

«А что, неплохо получилось, — думал Смиртюков, довольный решением не меньше моего. — И волки сыты и овцы целы».

Передо мной появилась еще одна бумага.

— Это отдадите коменданту дома, с ним же сверьте все по списку и потом распишитесь в акте приема-передачи. Ну, желаю счастья в новой квартире и… успеха на новом месте работы! — Смиртюков пожал мне руку, прощаясь.

Я вышел, раздраженно подумав, что как не старайся, шила в мешке не утаить. О моем предстоящем назначении, кажется, знает уже каждый человек в Кремле. То, как вежливо начали со мной здороваться те, кто раньше в упор не замечал, говорит уже о многом.

В доме на Кутузовском мне, простому полковнику, если уж говорить откровенно, жить было не по чину. И комендант, встретивший меня на вахте, это прекрасно знал. Но он был человеком тертым, иначе не удержался бы на таком месте так долго. Потому вел себя сдержанно. Мы вошли в лифт, поднялись на девятый этаж и, открыв дверь своим ключом, комендант пригласил:

— Прошу вас, Владимир Тимофеевич, проходите. Теперь это ваша квартира.

— Правильно сделали, что поменялись с Циневым, — растягивая гласные, что выдавало в нем южанина, рассказывал комендант. — Та квартира какая-то невезучая. Там жильцы или постоянно болеют, или умирают, или их с работы увольняют. Плохая квартира!

Он передал мне ключи, распахнул двери и по-хозяйски вошел первым.

— А это отличная квартира! Это резервная жилплощадь. Здесь в основном товарищи из братских компартий останавливались. Товарищ Родней Арисменди из Уругвая недавно вот жил. Очень хороший человек, вежливый. Но долго никто не проживал, так и стоит много лет пустая. Но квартира чистенькая, аккуратненькая. Ремонт вот недавно сделали. Обстановка, сами видите, отличная, — он говорил много и быстро, не мешала даже тягучесть гласных. Я усмехнулся — в двадцать пятом году из этого человека получился бы отличный риелтор.

Квартира была действительно отличная. Высокие потолки, большие окна, много света. Две спальни, кабинет, большая гостиная и кухня — тоже просторная, разделенная перегородкой с окном собственно на кухню и столовую.

Обстановка тоже достаточно приличная для этого времени. Массивная мебель, ковры на полу, красная ковровая дорожка в коридоре. На окнах портьеры, тюль — все как полагается. В горке посуда — сервизы, хрусталь. Открыл дверцу шкафа и хмыкнул — стопки полотенец, постельного белья, махровые халаты, несколько спортивных костюмов разных размеров.

— Вот это вот уберите все, — попросил я коменданта. — Супруге вряд ли понравится спать на казенных простынях.

— К сожалению, не могу, — ответил комендант, — здесь, знаете ли, полное казенное обеспечение! Здесь жить и радоваться надо, и голова вашей супруги не должна ни о чем болеть. Только о семье думать и детей воспитывать. И вам не надо будет от работы отвлекаться на бытовые вопросы.

Меня речь коменданта немного развлекла. Видно было, что он не просто любит свою работу, но даже гордится ею. Его следующие слова подтвердили мое предположение.

— Быт должен быть устроенным, легким. И в этот состоит наша задача — обеспечить руководителям все условия для жизни и работы. И мы выполняем свой долг самоотверженно!

Я представил, как комендант «самоотверженно» пересчитывает простыни или ложки с кастрюлями и едва не рассмеялся. Удержался только потому, что не хотел обидеть этого, по сути, хорошего человека.

— И все-таки, извините, но я поговорю со Смиртюковым. И принимать квартиру буду уже вместе с женой, — сообщил я ему без претензий, но твердо. — С ней и будете сверять имущество с описью, а мне даже на это дело отвлекаться не хочется. А сейчас прощаюсь с вами. Дела.

И я, сунув ему в руку ключи, вышел на лестничную площадку. Посмотрев на двери лифта, я начал спускаться по лестнице. Проводить лишние пять минут в компании не умолкающего ни на минуту коменданта во время поездки в лифте мне не хотелось. Неплохой вроде человек, но слишком уж его «много».

Николай курил возле машины. Увидев меня, он затушил сигарету и предусмотрительно открыл заднюю дверцу.

— Коля, не напрягайся, я не жду от тебя такого рвения, — я усмехнулся и сам уселся на место водителя.

— Ну что застыл? Прыгай в салон — и поехали.

— Владимир Тимофеевич, не по инструкции же! — Коля был в замешательстве. — Это я должен вас возить, а не наоборот.

— Знаешь, Коля, половиной тех инструкций можно задницу подтереть — устарели давно. Некоторые еще со времен Дзержинского не изменились. А времена меняются, Николай. Впрочем, основа остается прежней, на первом месте всегда — безопасность.

— Вы правы, товарищ полковник, — ответил Николай.

Я выехал на Кутузовский, после свернул на МКАД. Уже выехав из столицы, заметил возле заправки вывеску. Наверное, внимание привлекло название: «Подсолнух». Ниже было написано: «Семейная столовая Ивановых». Интересно проверить, как идут дела у подобных предприятий. Недавно появившихся в Союзе не без моего скромного участия.

Оставил Волгу на стоянке и кивнув водителю, сказал:

— Давай, Коля, присоединяйся.

В столовой было уютно, обстановка скорее подходила для кафе. Народу было не протолкнуться — водители с заправки, дачники. В этом небольшом заведении, оказывается, продавали еду на вынос. Можно, конечно, поесть и в зале, но у людей, спешащих покинуть душную Москву, новая услуга пользовалась большим спросом.

Мы с Николаем сели за столик, и тут же рядом с нами появилась официантка — милая девушка в синем платье в горошек с белым воротником и короткой, до середины бедра, юбке. Кокетливая кружевная заколка в светлых волосах, собранных на затылке. Белый фартучек обшит кружевом и украшен вышивкой — естественно, подсолнухами. Совсем молоденькая девчонка, наверное и двадцати еще нет.

— Тебе бы учиться, — влез я с непрошеным советом, — а ты тут еду разносишь.

— А я и учусь, — не смутившись, весело ответила официантка. — В институте народного хозяйства, на факультете «Экономика общественного питания». А здесь я родителям помогаю. Что будете заказывать?

Она протянула нам меню и извиняющимся тоном добавила:

— Простите, что так тесно. Когда родители открывали столовую, не думали, что будет такой ажиотаж. Это все из-за еды на вынос. Большой спрос на готовые обеды. И сдобы много печем. Вот только вентиляторы не справляются, жарко очень.

— Так столики на улицу вынести — и вопрос с местом решен будет, — посоветовал я. — И с духотой тоже. На улице всяко прохладнее.

— Хотели, но санэпидемстанция запретила. Там столько согласований надо получить, что просто невозможно это сделать. Возле заправочной станции нельзя по технике безопасности столики выставлять. Триста метров надо, чтобы от заправки было. А у нас двести восемьдесят восемь — приезжали, замеряли рулеткой. Всего из-за двенадцати метров отказали… Ой, заболталась, простите. Что вам принести? — девушка взглянула на Николая и покраснела, вдруг застеснявшись.

Николай, конечно, видный парень — синие глаза, светлые кудри, румяный и курносый. Такому гармонь в руки, фуражку с лаковым козырьком и начищенные юфтевые сапоги — будет первый парень на деревне, как раз такой типаж. Он нравился девушкам, но пока был не женат.

Лейтенант от взгляда девушки тоже смутился, выронил меню, нагнулся подобрать его и зацепил край скатерти, потянув за собой. Я едва успел подхватить графин с водой и стакан с салфетками.

— Вот что, красавица, принеси нам просто бутербродов и чай, — поспешил я разрулить неловкую ситуацию.

— У нас булочки свежие… — пробормотала девушка. — Сами печем.

— И булок неси.

Она убежала, а я посмотрел на своего водителя, сидящего за столом с красными ушами, и усмехнулся. Попал парень!

День подходил к концу. Николай привез меня в Кратово уже к шести часам вечера. Предстоял серьезный разговор с семьей и я не знал, как его начать. Но оказалось, что переживал зря. Новость о переезде вызвала бурный восторг дочек, удивление жены и возмущение тещи. Но с тещей у нас уже был разговор перед поездкой по Сибири.

— Квартира на Кутузовском. Эту придется сдать. Валентина Ивановна, вы прописаны в Серпухове. Ваши деревенские родственники уже освободили жилплощадь? В любом случае, пора уже собирать вещи. С машиной я договорюсь.

— Все, мать не нужна, можно ее на помойку выкинуть на старости лет!

Она демонстративно вышла, хлопнув дверью. Закрылась в зале, включив телевизор погромче. Светлана хотела побежать за ней, но я удержал ее.

— Присядь, разговор действительно серьезный. Я понимаю, ты любишь маму, и девочки ее любят, но ей придется вернуться в Серпухов. Света, завтра пишешь заявление на увольнение. И не возражай. Я иду на повышение и по соображениям безопасности тебе лучше находиться дома и при детях.

— Володя, я бы не хотела бросать работу. И вообще не хотела бы менять что-то. Переезжать тоже не хочу. У нас же все так хорошо. Зачем? — Светлана вздохнула и с сожалением оглядела кухню. — И в Кратово мы давно живем, и друзья у нас тут, и знакомые.

— Кто тебе мешает встречаться с друзьями? Тем более, что машина есть. Сдашь на права — и пожалуйста, езди к друзьям. У меня все равно служебная, а копейка стоит в гараже. Давай, посмотришь завтра квартиру, потом поговорим. Там надо с комендантом сверить мебель по описи. Я пришлю Николая, отвезет тебя. У меня сейчас добавится учеба, заочно, но надо будет ускориться, сдать экстерном. Времени будет очень мало, и все ляжет на тебя. А на Кутузовском, кстати, очень хорошая школа. Там же рядом музыкальная для Тани, и ДЮСШ для Леночки. Свет, ну так складывается…

— Ладно, посмотрим, — Светлана подтолкнула дочек к выходу из кухни, — пойдемте потихоньку собираться.

Оглянувшись в дверях, тихо произнесла:

— И все равно мне жалко нашу квартиру…

Я вздохнул. Женщины — самые непонятные существа. В моем времени любая бы прыгала до потолка, появись возможность жить в таком доме. А Светлана больше значения придает соседям и друзьям. Хотя в семидесятых годах соседи ценились больше, чем стало потом, и отношения с ними были зачастую теплые, почти родственные.

Утром я быстро собрался и поехал в Заречье. Снова касаться темы переезда и спорить с женой и тещей не хотелось.

Николай, несмотря на то, что я спустился во двор на двадцать минут раньше, уже был на месте.

— Коля, сейчас в Заречье, потом снова вернешься в Кратово. Отвезешь Светлану на «Серп и Молот», напишет заявление на увольнение. Потом на Кутузовский. Помоги ей с осмотром квартиры и описью, хорошо?

— Будет сделано, Владимир Тимофеевич! — бодро ответил Николай.

Он сегодня был непривычно молчалив и задумчив. Все мысли парня вертелись вокруг вчерашней официантки из семейной столовой Ивановых. Если сформулировать их покороче, то получалось примерно так: «какие глаза-губки-ушки-носик-талия-ножки-попка-фигурка»!