Глава 5

В Заречье я принял смену у Солдатова, обошел посты, поднялся в главный дом. Леонид Ильич уже позавтракал и собирался выезжать.

Мы прибыли в здание ЦК на Старой площади, где Брежнев сразу занялся документами. Александров-Агентов еле успевал бегать из кабинета в кабинет, выполняя распоряжения Генсека.

Мне предстояла обычная рутинная работа, но Леонид Ильич отправил меня подавать документы в Московскую школу КГБ. Николай уже вернулся в Кратово и потому пришлось взял одну из служебных машин. По пути заехал на Лубянку, в Управление кадров.

— Документы уже отправили в Высшую школу, — сообщил мне начальник Управления, генерал-лейтенант Пирожков (вот уж не самая подходящая фамилия для генерала), — тебе осталось там лично появиться и согласовать план обучения.

Мне не хотелось с ним разговаривать. Очень неприятный тип. Напоминал мне тонкий ледок на болоте, обманчиво прочный, а на самом деле… Внешняя лицемерная доброжелательность слетала с Пирожкова мгновенно, а взамен из генерала лезло откровенное хамство.

Я хотел уже попрощаться, но Пирожков завел очень интересный разговор:

— Тут до меня дошли сведения, что ты, Владимир Тимофеевич, подниматься стал высоко да быстро! Прямо с места в карьер. Интересно, это как-то связано с тем, что случилось с Андроповым и Щелоковым? Удобно для тебя получилось, не находишь?

— Точно, Владимир Петрович, и пистолет в руку Светланы Щелоковой тоже я вложил, — ответил в тон ему, но Пирожков сделал вид, что совсем не считывает сарказм.

— Ну-ну… Как говорится, наш пострел везде успел, — генерал-лейтенант прищурился, посмотрел на меня одновременно и зло, и многозначительно. — Высоко взлетаешь, товарищ полковник, смотри, чтоб больно падать не пришлось.

— Спасибо за заботу, товарищ генерал-лейтенант. Уж как-нибудь сгруппируюсь, если что.

— Широко шагаешь, Владимир Тимофеевич, ох и широко, — никак не мог успокоиться Пирожков. Очень уж ему хотелось вывести меня из себя. — Как бы штаны не порвались. Полковничьи. Или уже генеральские заказал? С лампасами?

— Генеральские штаны тоже рвутся, — заметил я.

Генерал-лейтенант принял намек на свой счет. «Если его сейчас не остановить, он всех нас передушит тут, как хорь кур в курятнике», — подумал Пирожков.

Я вышел из его кабинета усмехаясь. На Пирожкова Удилов уже столько сведений собрал, что ему поздно переживать из-за меня, о себе стоит подумать. У Владимира Петровича Пирожкова, или «товарища с Алтая», как его называли за глаза, рыльце было изрядно в пушку. Через него проходили все личные дела сотрудников КГБ, и я решил, что первым делом после моего назначения на должность начальника Управления собственной безопасности будет именно проверка Управления кадров и деятельности Пирожкова.

Я поехал на север столицы, на Ленинградский проспект. Ленинградка — самая широкая улица Москвы, адрес академии — Ленинградский проспект три. Уже совсем скоро, в восьмидесятом году — перед самой Олимпиадой — высшую школу КГБ перенесут в комплекс новых зданий, которые сейчас строятся одновременно с Олимпийской деревней. По этому поводу было много шуток, говорили, что Олимпийскую деревню расположат прямо в академии КГБ, чтобы лучше следить за иностранцами.

В секретариате утвердили график учебы. Назначили куратора. Им оказался пожилой полковник Сухоруков. Внешне он казался еще тем зверюгой и ему очень подходило прозвище «Дядя Волкодав», промелькнувшее в мыслях секретаря.

Суровый, со шрамом в пол лица, жесткий седой ежик на голове. Прямой и жесткий, он мог бы сниматься в фильме «Аватар» без грима — в роли командира службы безопасности на Пандоре.

Несмотря на такую внешность, Антон Аркадьевич Сухоруков, оказался человеком деликатным. Говорил мягко, никогда не повышая голоса. То есть его прозвище не соответствовало поведению, только внешности. Кроме того, такие шрамы на гражданке не получишь. Наверняка немало интересного имелось и в послужном списке Дяди Волкодава.

Закончив беседу с куратором, я вернулся на Старую площадь.

Леонид Ильич как раз спал, у него было время дневного отдыха. Первым делом, обедая с Рябенко, я спросил у него о Сухорукове. У Рябенко загорелись глаза и он с восторгом рассказал мне, что Антон Аркадьевич — легендарный диверсант. Он начинал служить еще у самого Эйтингона, организовавшего убийство Троцкого в Мексике. Во время Великой Отечественной Лаврентий Павлович Берия поставил Наума Исааковича на подготовку диверсантов — и туда из военкомата направили еще совсем юного Антона Сухорукова, который прибавил себе два года к реальному возрасту, чтобы попасть на фронт. Павел Анатольевич Судоплатов, тогда занимавший должность начальника 4 Управления НКВД особо выделял Сухорукова, не раз отмечая, что для того нет «Невыполнимых заданий».

— Он еще молодой для преподавательской работы, — заметил Рябенко, — но ему повезло. Перед смертью Сталина его посадили вместе с Эйтингоном и Судоплатовым. Потом Берия, уже когда Сталин умер, распорядился выпустить. Не успели расстрелять. Получается, что в феврале посадили, даже еще не начали допросы вести, а в марте уже освободили. Но после ареста Лаврентия Павловича их снова закрыли. Если Судоплатов симулировал сумасшествие, а Эйтингон отсидел до начала шестидесятых годов, то за Сухорукова вступилась Зоя Воскресенская.

О Воскресенской я слышал. Известная детская писательница, автор книг про Ленина, а сейчас, в семьдесят седьмом году, полковник КГБ в отставке.

— Сухорукова освободили и, учитывая его довольно молодой возраст и при этом серьезный послужной список и опыт, назначили сначала аналитиком, а потом перевели в Высшую школу КГБ. Тебе повезло, Володя, что у тебя будет такой куратор. Я бы сам не отказался у него поучиться.

Вот и отлично! Кажется, я уже знаю, с кого начну формирование команды для Управления собственной безопасности. То, что мне дадут карт-бланш на привлечение сотрудников, я даже не сомневаюсь — здесь и Цвигун, и Удилов пойдут мне навстречу. И заполучить в свою команду Дядю Волкодава будет большой удачей.

После сна Леонид Ильич снова занялся документами и до конца своего рабочего дня не планировал отвлекаться на другие дела. Но две встречи все-таки пришлось провести. Первым к Генсеку «прорвался» Суслов.

Он вошел в кабинет со скорбным выражением на лице и, не говоря ни слова, сел напротив Брежнева.

— Михаил Андреевич, слушаю вас, — Леонид Ильич находился в хорошем настроении. Он посмотрел на печального Суслова и тепло ему улыбнулся.

Главный идеолог СССР ответил не сразу, а секунд десять сидел, пожевывая губы. Наконец, глубоко вздохнув, произнес тихим голосом:

— Леонид Ильич, даже и не знаю, с чего начать. Последние события… Я хочу особо отметить, что события трагические… Просто выбили меня из колеи. Здоровье у меня, к сожалению, уже не то, чтобы… — он замялся и, собравшись с духом, все-таки сказал то, зачем пришел:

— Я прошу отпустить меня на пенсию.

— Вот это заявление! Неожиданно, — искренне удивился Леонид Ильич.

— Да, и заявление тоже, — Суслов понял восклицание Брежнева буквально. Он открыл картонную папку и выложил из нее на стол три листа бумаги с напечатанным на машинке текстом. — Как положено, в трех экземплярах.

Леонид Ильич молча смотрел на Суслова, в его взгляде сквозило сочувствие.

«А ведь действительно, пора Михаилу Андреевичу на покой. Ненамного старше меня, а что-то совсем сдал после похорон Андропова, — думал Брежнев. — Только вот кем его заменить»?

Я тоже принялся размышлять над этим интересным вопросом, перебирая в памяти то, что знаю о будущем Суслова из моей прежней реальности.

Суслов выступал за ввод советских войск в Афганистан, очень активно поддерживая эту тему. Кстати, именно Андропов, земля ему теперь пухом, предложил тогда ввести войска. Позже Суслов активно поддерживал Горбачева, добивался его перевода в Москву на место умершего к тому времени Кулакова. Сейчас, в семьдесят седьмом году, Кулаков еще жив и славится крепким здоровьем — в отличии от Суслова. Кстати, в той моей реальности, где случились Горбачев, перестройка и развал Союза, Михаил Андреевич Суслов умер в восемьдесят втором году, двадцать пятого января. Как позже сказали врачи — и об этом много писали уже в нулевых годах — от сильного волнения, которое он пережил, пытаясь остановить кризис в Польше. Но это только одно из множества предположений. А вот что же явилось причиной смерти Суслова на самом деле, не очень понятно. Достоверной информации в прессе не было.

— Что ж, Михаил Андреевич, рассмотрим вашу просьбу на заседании Политбюро, — Леонид Ильич отложил в сторону заявления Суслова. — Вы же знаете, что я единолично такие вопросы не решаю.

«Политбюро завтра. Уже сегодня надо подготовить нужное мнение и привести дела в порядок. Думаю, что удастся убедить товарищей… Пора на покой. Устал…», — думал Суслов.

Он вежливо попрощался с Брежневым и направился к выходу. Впервые его застегнутый на все замки «футляр» дал слабину: Суслов сгорбился, походка стала шаркающей.

Мне вдруг, не слишком к месту, вспомнился мрачный анекдот, бывший в Союзе популярным в восемьдесят третьем году. Он возник сразу после смерти Брежнева и прихода к власти Андропова: «Андропов стоит на могиле Брежнева и слышит из-под земли голос бывшего Генсека: „А пойдет ли за тобой Политбюро?“. На что Юрий Владимирович отвечает, мол, если Политбюро не пойдет за мной, оно пойдет за тобой».

Но Суслов может не переживать, вряд ли члены Политбюро будут против его выхода на пенсию. Иерархия принятия решений и утверждения назначений в высшем партийном руководстве была довольно запутанной и сложной. Если Политбюро примет отставку Суслова, то это решение должен утвердить Пленум ЦК КПСС. А это сто с лишним человек. Они же принимают решение о переводе из кандидатов в полноправные члены Политбюро.

Я усмехнулся — скорее всего интриги уже начались сразу после того, как Суслов надиктовал секретарю заявление. Информация на Старой площади распространялась мгновенно.

Но если с Сусловым все ясно, то причины визита Байбакова к Леониду Ильичу я не сразу понял. Николай Константинович пришел уже перед самым концом рабочего дня и Брежнев этому очень удивился.

— У нас что, сложности с выполнением планов? — спросил он. — Это нужно делать вначале дня и приходить с документами. А вы, смотрю, с пустыми руками.

— Леонид Ильич, я по поводу вашего недавнего визита в Болгарию, — издалека начал Байбаков.

Председатель Госплана — Николай Константинович Байбаков — на политической шахматной доске Советского Союза тоже был очень серьезной фигурой. Работал еще с Молотовым и Сталиным, пережил Хрущевские реформы относительно без потерь, хотя и попал в опалу. При Никите Сергеевиче Госплан был целенаправленно развален. Планирование экономики стало осуществляться по территориальному принципу. Когда Генеральным секретарем избрали Брежнева, от Госплана остались буквально клочки, и Байбаков практически с нуля восстановил структуру. Влияние Байбакова сложно было недооценивать, и его голос — даже не голос на официальном голосовании, а просто высказанное в кулуарах мнение — часто становился решающим в том или ином вопросе.

В моей реальности Байбакова уничтожит Горбачев. В январе восемьдесят шестого года Майкл Горби отправит Николая Константиновича на пенсию. И сделает это прямо-таки с садистским удовольствием, сначала назначив новоиспеченного пенсионера на должность государственного советника при Совете Министров, но тут же, не дав даже войти в курс дел, снимет его. Следующим назначением Байбакова станет Академия Наук СССР — Институт проблем нефти и газа. Насколько я помню, в Академии в Байбакова вцепились руками и ногами — человек с огромными связями, блестящий эрудит и, самое главное, великолепный аналитик. Я вообще не понимал, почему Байбаков ушел из науки, он ведь был талантливым ученым.

Байбакову в этом году, в марте, исполнилось шестьдесят шесть лет. Он был очень подвижным, энергичным человеком и вряд ли к нему подходило слово «старик». Скорее что-то в духе «пожилой человек среднего возраста».

— Я слышал, что в Болгарии вы побывали у Вангелии, — Байбаков выглядел смущенным. Он не знал, как перейти к основному вопросу, из-за которого пришел.

— Да, побывал, — ответил Брежнев. — Но большого удовлетворения от визита не испытал. Сказала непонятно что, значительного улучшения здоровья после ее визита я не почувствовал. Я вон даже после разговора с Володей, — Леонид Ильич кивнул в мою сторону, — лучше себя чувствую, чем после бабы Ванги.

— На каждую болезнь свое лекарство. Видимо, болгарская целительница — не ваше лекарство. Вы позволите мне познакомить вас с советской целительницей? Она делает удивительные вещи. Мою супругу поставила на ноги буквально за две недели.

— Хорошо, выкрою сегодня после работы время. Сможет она приехать? — Леонид Ильич ответил спокойно, но я видел, что его просто распирает от любопытства.

Что-то мне очень не нравится этот интерес Леонида Ильича к экстрасенсам и чудотворцам. Нет, это не личная ревность к «конкурентам», конечно же. Просто не хотелось бы, чтоб вокруг Генсека ошивались всякие шарлатаны и аферисты. История знает немало подобных случаев. Например, Вольф Мессинг при Сталине. А что уж говорить про влияние проходимца Распутина на царя Николая II и его семью.

Возвращаясь в Заречье, Леонид Ильич, как это бывало обычно, вышел из автомобиля за километр от госдачи. Неспешная прогулка располагала к откровенному разговору.

— Володя, у меня все из головы не выходит Ванга. Стараюсь забыть, а оно само возвращается, лезут назойливые мысли. Я ведь не для себя к ней ездил. Первым делом про детей спросил, а она так и не ответила. Да и в целом не понравилась она мне. Бормочет ерунду какую-то, а я ведь хотел по душам поговорить, по-человечески.

— Так порой бывает, Леонид Ильич. Раздули славу, но в сущности ничего за этим не стоит. Я даже удивлялся, вам-то зачем к ней ехать. Со здоровьем у вас, слава Богу, получше стало. И курить больше не тянет. Вес тоже в норму пришел.

— Дети, Володя, дети. Сильно они меня беспокоят. За Галочку вся душа изболелась. Сколько раз кодировали, лечили — ничего не помогает. Пьет, а как в рот хоть капля попадет, так ее на приключения тянет. Я уж столько раз пожалел, что не разрешил ей пойти в артистки. Вертелась бы сейчас под куполом цирка и счастлива была бы. Да и с Кио я поторопился ее разлучить. Вполне положительный человек, сейчас народный артист. А Чурбанова я ей не навязывал, сама выбрала. И все равно ведь ей чего-то вечно не хватает…

— Адреналина ей не хватает, Леонид Ильич. Характер такой. И тут вы правы — крутилась бы на трапеции под куполом цирка, может была бы счастливее.

— Теперь-то поздно что-то менять, — Брежнев недовольно покачал головой, печально вздохнул. — Но со спиртным вопрос надо решать сейчас. Если еще не поздно. Сегодня Байбаков привезет свою целительницу, ты сразу ее ко мне веди. И пригласи Галину, пусть приедет.

— Может быть не стоит так торопиться? Кто знает, вдруг снова как с Вангой получится? — я попытался предостеречь Леонида Ильича, но он отмахнулся:

— Тут за любую соломинку готов вцепиться, когда на моих глазах любимая дочь тонет.

Дальше шли молча и я всю дорогу до дачи пытался вспомнить, кто же из экстрасенсов крутился возле Брежнева? Так и не пришел на ум никто, кроме Чумака и Кашпировского. Только оба они появились сильно позже, мелькали на экранах телевизоров уже в конце восьмидесятых. Сейчас Чумак пока что преспокойненько работает журналистом в агентстве «Новости», в спортивной редакции. А Кашпировский лечит больных в Винницкой психиатрической больнице. «Рассасывать» шрамы у граждан Советского Союза Анатолий Михайлович начнет еще не скоро.

О женщине, которая в шесть вечера появилась в Заречье, я совершенно забыл. А ведь ее имя тоже было на слуху и нередко появлялось в СМИ.