Глава 6

Вместе с Байбаковым из его служебного ЗИЛа вышла высокая, худощавая женщина. Она минуту постояла у открытой дверцы автомобиля, как-то по-хозяйски оглядывая все вокруг. Байбаков подал ей руку и она с благосклонностью царицы приняла ее.

Джуна… Вот о ком я совсем забыл!

Теперь вспомнил, что в Москве она действительно появилась с подачи Байбакова, но в восьмидесятом, уже после Олимпиады. Теперь же Джуна Давиташвили на три года опережала свой «карьерный план». Не знаю, было это как-то связано с моим вмешательством в историю или нет. Но сам я никаких связей тут не сумел проследить.

Определить на глаз точный возраст этой женщины было невозможно. Порой встречаются такие люди, будто застывшие на отметке «чуть-чуть за тридцать». Сколько лет ей в действительности, никто не знал. Одни говорил, что она родилась в сорок девятом году, другие — что в тридцать пятом.

В моей прежней «гуляевской» реальности Джуна сделала прекрасную карьеру (если деятельность экстрасенса можно назвать карьерой). О ней писали в газетах, она выступала по телевидению, была вхожей в дома известных людей. Со временем организовала собственную академию альтернативных учений и объявила себя деятелем магических наук. И деньги потекли рекой. От учеников отбоя не было, а обучение стоило дорого.

Если при Брежневе и Горбачеве она еще придерживалась каких-то рамок, то после прихода к власти Ельцина развернулась вовсю. Я вспомнил фотографии Джуны, увешанной «новоделами» — наградами вымышленных обществ и вновь организованных «дворянских» собраний. Помнил и ее фото в компании известных политиков и артистов. Но только сейчас задумался: а какую роль на самом деле сыграла эта женщина в судьбе нашей страны?

Жизнь медийной персоны не проста — это те самые медные трубы, в которых гибнут многие, с успехом прошедшие и огонь, и воду. В моей реальности она в конце концов объявила себя ассирийской царицей, но даже это дикое обстоятельство не уменьшило толпу поклонников ее таланта и страждущих исцеления.

Я отнесся к присутствию «целительницы» скептически. И не только я.

— Нам здесь еще Распутина в юбке не хватало, — проворчал Рябенко, когда Брежнев попросил пригласить Джуну в столовую. Сказал это тихо, но Леонид Ильич услышал.

— Зря ты так, Саша, зря. Есть что-то в ней… — задумчиво произнес он.

Я понимал, что смерть сразу двух соратников — Андропова и Щелокова — повлияли на Генсека очень плохо. Если раньше он о смерти задумывался, как о чем-то неизбежном, но далеком, то сейчас стал будто ждать ее. От этого и обострился нездоровый интерес ко всему сверхъестественному и потустороннему.

Следом за Байбаковым и Джуной в Заречье прибыла Галина Брежнева с мужем. Чурбанов что-то проворчал, но Галя отмахнулась от него, как от назойливой мухи.

Дочка Брежнева вообще не церемонилась с Юрием, могла послать его принародно или нецензурно высказать всё, что она о нем думает. Порой прямо при при подчиненных Чурбанова. Пожалуй, только в присутствии отца она немного следила за языком.

Ужинали сегодня за большим столом, сервированным на семь персон. Кроме мясной нарезки и солянки, которую очень любил Чурбанов, также подали рыбу. Байбаков одобрительно хмыкнул, сразу потянувшись вилкой к семге — он слыл большим поклонником морепродуктов. Однако Джуна Давиташвили церемонно отказалась от предложенных блюд:

— Спасибо, но мне, пожалуйста, если можно, салат. Лучше из капусты. И стакан чистой воды.

— Так что ж вы, покушать не любите? — ухмыльнулась Галина, уплетавшая вкусности за обе щеки.

Джуна совершенно не смутилась, а даже наоборот — использовала насмешку себе на пользу:

— Энергия бывает разная. Первая — солнечная, мы получаем её напрямую, через кожу. Вторая — от земли, через растения. Потому растительная пища самая полезная. А энергия из мяса — это даже не третий тип, а лишь остаток: животные ведь тоже питаются растениями. Так что человек через мясо получает уже переработанную, тяжёлую энергию. Она не только слабее, но и не совсем чистая. Потому мясо загрязняет тело и дух.

Я не особо слушал эзотерические бредни очередной провидицы. Интересней было «покопаться» в ее мыслях. А думала она теперь о собравшихся за столом. Словно бы сканировала каждого, оценивала, как он реагирует на ее высказывания.

«Здесь ловить нечего, верный цепной пес Брежнева», — подумала она, зло зыркнув в мою сторону. О Рябенко тоже составила правильное мнение: «Если Брежнев решит прыгнуть в пропасть, этот прыгнет вместе с ним. А скорее всего, даже вместо него». А вот Галина Леонидовна вызвала у Джуны совершенно другую реакцию. «Дорогая ты моя, коровка ты моя дойная», — думала она, кротко улыбаясь дочери Брежнева.

А я даже не удивился ее цинизму. Типичная аферистка, которых через десять лет немало появилось в «той» реальности. Так что мнение мое об этой женщине после личного знакомства осталось таким же, как и было раньше.

Ближе к концу обеда Галина Леонидовна встала и, обогнув стол, подошла к отцу. Склонилась над ним, чмокнула в щеку.

— Можно я украду твою гостью? Боюсь, она заскучает в вашей стариковской компании.

И Галина, даже не сообразив, что поступает невежливо, увлекла Джуну к выходу из столовой.

От Гали, конечно, всякое можно ожидать, но даже для меня такое поведение стало неожиданностью. Впрочем, может и к лучшему, что Галя увела Джуну прочь, пока проходимка не успела обаять Генсека. А «битву экстрасенсов» я устраивать пока не собирался. Хватило уже, что Ванга после моего вмешательства рухнула без чувств.

Утром, после смены, я поехал в Кратово, но дома застал только тещу. Валентина Ивановна вывалила из шкафов все вещи и занималась упаковкой.

— Где Света и девочки? — поинтересовался я.

— И тебе здравствуйте, — проворчала теща.

— Доброе утро, Валентина Ивановна, — спохватился, подумав, что торможу после бессонной ночи. — Так где Светлана?

— Светлана с девочками поехали отвозить документы в новую школу. Она вчера написала заявление, ее уволили почему-то без отработки. Ты подсуетился? — она сунула мне в руку коробку и приказала:

— Поставь к тем, что в коридоре. Это посуда.

— Валентина Ивановна, что вы надумали? Будете переезжать в Серпухов?

— Не дождешься. Я звонила по межгороду в Ялту, поговорила с Аней. Она к себе зовет. Подумала, что я тут делаю? В морозе зимой, в слякоти весной и осенью, в этой душной и грязной Москве летом, когда у меня родная сестра на море живет? Вот туда и отправлюсь.

Она словно что-то вспомнила — и вдруг, театрально заломив руки, запричитала:

— Осталась на старости лет без угла, зять на улицу гооо-ниии-ит…

Понятно, что сейчас я наблюдаю театр одного актера, но все равно царапнуло душу. Теща у меня, конечно, не сахар, но если ее периодически «взбадривать», то жить с ней можно. Опять-таки Света и девочки к ней привыкли, любят ее.

— Валентина Ивановна, может быть вы останетесь? — предложил зачем-то, надеясь, что она откажется.

К счастью, не ошибся. А ведь по тонкому льду ходил! Валентина Ивановна взглянула на меня с царским высокомерием и твердо сказала:

— Нет! Категорически нет! Я вчера ездила со Светой на новую квартиру. Так туда большинство наших вещей даже нельзя с собой взять! И как там жить? Там же даже ложки с инвентарными номерами. Правда, серебряные, но все равно казенные. А это все куда? — она развела руками, указывая на мебель и многочисленные тюки, коробки и ящики. — Стенка югославская, почти новая. Кухонный гарнитур тоже отличный, недавно взяли. А диван? Диван какой замечательный! И стулья ведь совсем новые, недавно купили. Посуды море. Сервизы. Я их столько лет берегу. Ну заберете вы одежду, книги, девочки свои игрушки, а остальное⁈ Остальное, я тебя спрашиваю, куда денешь?

— Вот нашли проблему! — эти мещанские причитания начинали меня раздражать. — Раздать, продать, да на помойку вынести в конце концов!

— Все бы тебе на помойку. Вещи на помойку, и меня тоже под старости лет на помойку!

Теща размахнулась и хотела в сердцах бросить на пол хрустальную салатницу, которую только что взяла в руки. Но вовремя опомнилась и прижала посудину к груди:

— Заказывай контейнер, отправлю все к Анне. Вместе разберёмся. Кто грузить будет, уже подумал?

— Подумал, — согласился, чтоб только быстрей от нее отцепиться.

Я решил немного поспать, отложив все дела на потом, но трель телефонного звонка внесла свои коррективы в планы.

— Полковник Медведев слушает, — сказал, прижимая трубку к уху.

— Владимир Тимофеевич, это Удилов. Вы сегодня будете на Лубянке? Сможете заглянуть ко мне, в четырнадцать тридцать?

— Хорошо, Вадим Николаевич, буду.

Я положил трубку и поморщился, когда на кухне что-то громыхнуло. Да, поспать сегодня вряд ли получится. Заглянул туда. Валентина Ивановна доставала из шкафов кастрюли, сковородки и прочую кухонную утварь. Я не стал ей мешать, быстро собрался, и вышел. Уж с тряпками, матрасами и плошками женщины пусть сами разбираются. А мне предстоит еще гараж освободить, и там, что уж греха таить, хлама тоже накопилось прилично.

Уже сидя в копейке, посмотрел на часы. Пятнадцать минут одиннадцатого. Сейчас быстро сгоняю на контейнерную станцию, потом перед встречей с Удиловым останется время заглянуть к Смиртюкову. Договорюсь, чтобы выделил солдат из комендантского полка для погрузки вещей.

Я не люблю размахивать корочками, но на контейнерной станции не удержался. Когда мне заявили, что ближайший свободный контейнер будет только через две недели, едва не взвыл: две недели жить среди тюков и коробок, практически на чемоданах — уж увольте, не про меня! После того, как сунул начальнику под нос красную книжечку, контейнер нашелся сразу. Пятитонный, и уже завтра с утра.

Потом заглянул на Старую площадь. Смиртюков был на месте и пообещал завтра к девяти утра прислать солдат для помощи с погрузкой.

Пообедал там же, в столовой. Проехал до Лубянки, оставил машину на площади Дзержинского. Вошел в здание Комитета, поднялся по лестнице и у кабинета Удилова был ровно в четырнадцать тридцать.

— Вы очень пунктуальны, — вместо приветствия произнес Вадим Николаевич. — Проходите.

Я вошел в знакомый кабинет. Как всегда почти стерильная чистота и идеальный порядок. По росту выстроены карандаши на столе, по толщине — папки в шкафу, и точно соблюдена очередность цветных наклеек на папках. Осталось повесить плакат с девизом: «Перфекционизм — наше все». Но, как говорится, у каждого гения свои причуды.

— Помните наш прошлый разговор о Резуне, Пигузове, Калугине? — Вадим Николаевич прошел к шкафу, достал папку с синей наклейкой.

— Помню, конечно же. А до этого мы разговаривали о Яковлеве, и о том, что на него уже много раз подавал рапорт Дроздов, где сообщал о подозрительно частых контактах Яковлева с Шевченко.

— Шевченко уже арестован. Взяли, когда зашел на территорию нашего посольства. Скоро доставим в СССР. Зам генерального секретаря ООН. И, кто бы мог подумать, агент ЦРУ…

В моей реальности Шевченко сбежал весной семьдесят восьмого. Здесь его успели арестовать в семьдесят седьмом. Как получится с остальными? Надеюсь, Резун тоже не успеет сбежать в Великобританию и по нему уже работают.

— Не помню точно, но кажется эта фраза принадлежит Морицу Саксонскому, — я прочистил горло, кашлянув, и процитировал. — Лояльность шпиона должна проверяться повседневно, и нужно быть уверенным, что он не подкуплен противником.

— Вы абсолютно правы. Тем более, что есть еще одно старинное высказывание: «Чтобы быть шпионом, нужно быть немного негодяем», — поддержал Удилов. — Вот только грань между «немного негодяем» и просто негодяем иногда не прослеживается. Яковлева удалось отозвать в Москву под благовидным предлогом. Сейчас дает признательные показания. На очереди Калугин и Пигузов. Они пока активную деятельность не ведут, но находятся в разработке. Держим их под наблюдением.

— Обратите внимание на Гордиевского. Сотрудник третьего отдела Первого главного управления. Он сейчас в Москве. Выпускать его за границу не стоит. Надо работать, наверняка что-то на него найдете. Гордиевский был завербован еще в конце шестидесятых годов, причем по собственной инициативе. Расстроился, так сказать, после событий «Пражской весны». Итогом его преступной деятельности может стать выдача всей советской агентурной сети в Европе. Он уже начал сливать информацию МI-6.

— Принято, — Вадим Николаевич кивнул. Он пока ничего не записывал, не помечал. Но я не волновался на этот счет. Память Удилова надежнее многих записей.

— Но сегодня я пригласил вас по другому поводу, — сменил тему Вадим Николаевич. — Цвигун утвердил план реорганизации Комитета. Причем Семен Кузмич обошелся без доклада на Политбюро, сделал напрямую через Леонида Ильича. Вы назначены исполняющим обязанности начальника Управления собственной безопасности. Пока исполняющим, до получения вами очередного звания. Думаю, утверждение штатного расписания займет не меньше месяца. Дальше еще месяц с финансами будут разбираться. Думаю, что раньше января семьдесят восьмого все бюрократические процедуры не пройдем. А работать надо начинать уже сейчас. Я могу предложить вам помощь своих аналитиков. У них имеются неплохие наработки по обеспечению собственной безопасности, по оперативной работе и по кандидатурам. Ознакомитесь с критериями по отбору подходящих сотрудников. Информация не только по Москве. Так что, думаю, вам придется поездить по стране, лично познакомиться с кандидатами, которых подберем совместно.

Понятно, я и не ожидал полной свободы действий. У генерал-майора Удилова под контролем даже папки с бумагами и карандаши, не думал же я, что он отпустит меня в свободное плавание. Но главное — начало, а дальше посмотрим…

— Я могу предложить одного человека уже сейчас. Причем на должность моего заместителя.

Вадим Николаевич удивленно поднял брови:

— И кто же это?

— Полковник Сухоруков, — ответил я.

— Губа не дура у вас, Владимир Тимофеевич. Но здесь возникает этическая дилемма: он ваш куратор в Высшей школе КГБ, и в то же время получается ваш подчиненный? Как будем решать?

— Ну вы же сами говорите, что бюрократия — дело долгое. Пока заверяют и утверждают бумажки, я закончу обучение. Экстерном.

— Договорились, — Удилов встал, пожал мне руку, прощаясь.

Я покинул кабинет заместителя председателя КГБ со смешанными чувствами. И до этого понимал, что держать меня в новой должности будут, что называется, под присмотром. Но не предполагал, что «поводок» будет настолько коротким. Хотя, может быть я слишком накручиваю?

Всю дорогу до Кратово анализировал ситуацию. Показалось мне или нет, что Удилов недоволен предложением назначить моим замом Сухорукова? Очень жаль, что я не могу читать мысли Удилова так же спокойно, как мысли, например, Брежнева или Рябенко…

Когда пришел домой, только сообщил жене и теще, что обо всем договорился — завтра с утра будет погрузка и контейнер. И, пройдя в спальню, рухнул на кровать. Закрыл глаза, но заснуть оказалось не так просто. То кто-то шуршал и шептался, перетаскивал какие-то вещи — на меня даже упал ворох одежды. Почувствовал, что прямо по мне пробирается на другую сторону кровати одна из дочерей. Но я не поддавался на провокации и лежал неподвижно, как неживой. Завтра очень плотный график, дел много, надо постараться выспаться. Сначала сквозь полудрему доносился смех девочек, шикание жены, причитания тещи, но скоро все стихло и я заснул уже окончательно.

Но бедлам в квартире снова начался уже часов с пяти утра. Теща голосила над каждой тряпкой — правда, свистящим шепотом, потому что девочки еще спали. Потом Валентина Ивановна требовала разбудить детей и начинать собирать постели. Никакие убеждения, что матрасы и одеяла с подушками в новой квартире уже есть, на нее не действовали.

— Значит, заберу с собой, погрузим в контейнер и пусть едут в Ялту! — заявила она.

Я молча прошел мимо нее на кухню, и только открыв пустой навесной шкафчик, сообразил, что турку и кофе Валентина Ивановна уже упаковала. На том месте, где стояла банка с молотым кофе теперь, как насмешка, красовалась коричневая жестянка с растворимой бурдой, которую мне трудно называть кофе. Однако спорить в столь суетливый и нервный день будет себе дороже. Потому, кривясь, заварил чашку этого удивительного индийского напитка. В принципе, ожидал худшего. Так что пить можно, главное — чтоб не слишком часто.

Проснулись, наконец, девочки. Завтракали бутербродами, поскольку холодильник уже был освобожден от продуктов, вымыт и готов к долгому пути в солнечную Ялту. Его теща тоже забирала с собой, решив, что почти новый «Памир» никогда не будет лишним. Я смотрел на нее, посмеиваясь. Светлана — добрая душа, она последнюю рубаху снимет и отдаст. Даже с чужим человеком не будет делить единственный кусок хлеба — отдаст весь. А тут родная мать, не спорить же с ней? И я тоже не спорил, мне на вещи было, по большому счету, наплевать. В новую квартиру все это барахло не повезешь, так что пусть Валентина Ивановна напоследок порадуется.

— Света, бери девочек, идите, доделайте дела с переводом в школу. Потом сходите в ДЮСШ. И в музыкальную. Потом в кино на детский сеанс.

Брови жены поползли вверх, но я, не позволив ей возразить, добавил:

— Слишком много суеты, незачем еще и девочкам мешаться под ногами. Мы тут без вас справимся. А вы езжайте — и бумажные дела порешаете, и потом отдохнете заодно.

Проводив супругу и дочек, вернулся к сборам. Честно говоря, мне хотелось скорее закончить все это. Еще хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать тещины причитания и упреки. С трудом сдерживался, чтобы не втянуться в конфликт.

Солдат из комендантской роты Смиртюков, как и обещал, прислал к девяти утра. Они достаточно быстро погрузили личные вещи, книги, цветы в горшках и увезли на Кутузовский. Я думал, что после тещиной «ревизии» нашего имущества останется немного, но набралось изрядно — почти половина кузова.

Но прошло лишь пару минут, как уехала машина, и теща заголосила:

— Перепутали! Две мои коробки на Кутузовский отвезли! И фикус еще я хотела забрать. Но как могли коробки перепутать? А там у меня зимняя одежда, шуба. И много всего. И кто за солдатами присмотрит, а вдруг украдут что?

— Да что украдут⁈ Ваши любимые панталоны с начесом⁈ — рявкнул я, уже не в силах сдерживаться. — Так, Валентина Ивановна, давайте так. Сейчас мы с вами здесь убираем все, моем полы и потом съездим на новую квартиру. Заберете все, что не добрали.

Теща умолкла. Она не разговаривала со мной все время, пока драили старую квартиру в Кратово. Потом, как поехали, только попросила закрыть окна в копейке, потому что дует. И дальше, всю дорогу до Кутузовского проспекта, молчала. А я вот совершенно не расстроился от этой напряженной тишины. Наоборот даже полегчало.

На Кутузовском в нашем новом подъезде было шумно. Комендант распекал человека в куртке, с надписью «Мослифт» на спине.

— Вы почему не предупредили заранее? У нас есть график профилактики, там не указана сегодняшняя дата.

Работяга уныло бубнил:

— А я что… Мне мастер сказал, я поехал. Вот предписание. Сами звоните, выясняйте. Только напишите, что вы запретили, фамилию свою и роспись. И в журнале тоже напишите, что не позволили мне провести внеплановые профилактические работы в соответствии с предписанием Госгортехнадзора, — и слесарь сунул коменданту толстую потрепанную тетрадку. — Вот тут, пожалуйста, распишитесь и я пойду дальше, у меня другой работы много.

Эти слова вызвали у коменданта новый приступ возмущения.

— Как это я вам запретил? С чего вы это взяли? Я просто за удобство жильцов переживаю! А вы меня под трибунал хотите подвести, не пойми за что. Надолго это?

— Не особо. Минут пятнадцать. Никто и не заметит, все ж на работе.

— Здравствуйте, Владимир Тимофеевич! Поднимайтесь, пока лифт не отключили. — комендант едва не поклонился, приветствуя меня. — Я за солдатами присмотрел. Лично проследил, чтобы все аккуратно составили.

— Спасибо! И вам доброго дня! — поздоровался я в ответ.

Пока еще лифт не отключили, мы с Валентиной Ивановной поднялись на девятый этаж. Привезенные вещи были свалены кучей в просторной прихожей. В квартире еще предстояло наводить порядок.

Теща сразу начала распаковывать и пересматривать коробки. Она копалась минут двадцать, перекладывая вещи. Потом, определившись с добычей, вытащила с моей помощью пару коробок на площадку. Вернулась и еще совала какие-то шмотки в сумку.

Зазвонил телефон. Я снял трубку.

— Полковник Медведев слушает.

— Здравствуйте еще раз, Владимир Тимофеевич! Это комендант. Спуститесь, пожалуйста, вниз, тут еще расписаться нужно. Лучше прямо сейчас. Лифт, кстати, уже снова работает.

— Хорошо. Сейчас буду, — я положил трубку и повернулся к теще. — Валентина Ивановна, вы закончили?

Теща встала, застегнула сумку. Потом взяла с тумбы в прихожей большой горшок с фикусом.

— Подруге отдам. У вас все равно засохнет, — она еще раз окинула жадным взглядом оставшиеся вещи и, всхлипнув, вышла из квартиры.

Я на минутку заскочил в туалет и когда вышел, теща уже входила в лифт. Она даже успела сама затащить туда коробки, фикус и большую сумку. Я хотел втиснуться в кабину вслед за ней, но не успел. Передо мной в лифт пулей влетел крепыш с черными буденовскими усами и густой шевелюрой. Судя по цвету кожи, выходец из южных республик. Наверное, кто-то из новых соседей. И показал он себя не с лучшей стороны в плане вежливости.

— Простите! — выдохнул сосед и нажал кнопку первого этажа.

Двери закрылись. Лифт тронулся и через несколько секунд послышался тревожный скрежет.

С нарастающим гулом кабина лифта рухнула вниз.

Падение закончилось глухим ударом.