Глава 7

Я несся вниз по лестнице, перепрыгивая через три ступени и едва успевая схватиться за перила на поворотах. В голове билась одна мысль: хорошо, что Света и девочки не видят этого!

Комендант, бледный и потный, стоял рядом с консьержем. Консьерж, отставник из Девятого управления, говорил по телефону.

— … авария в десятом подъезде, — услышал я конец фразы.

Консьерж положил трубку и, глядя на коменданта, сочувственно произнес:

— Все, Кузьмич, тебе только стреляться теперь.

— Вот спасибо, ободрил… — проблеял, едва не плача, комендант.

Я тупо стоял возле закрытых внешних дверей лифтовой шахты. Оттуда не доносилось ни звука. Было совершенно понятно, что спасать уже некого. Выжить в лифте возможно, упади он этажа со второго или третьего — сработали бы ловители и остановили кабину на направляющих, а амортизаторы внизу смягчили бы удар. Несчастные, которым не повезло оказаться в кабине, отделались бы переломами. Но девятый этаж…

Аварийка прибыла вместе с выездной охраной нашего Девятого управления. Аварийщики отжали двери лифтовой шахты, кабину подняли быстро.

Врач скорой помощи констатировал смерть обоих пассажиров лифта. Изломанные тела моей тещи и ее случайного спутника уложили на носилки, накрыли простынями и увезли.

— Трос подпилен, центробежный регулятор скорости не сработал. Механизм зафиксировали болтом и подменили гирю, — отчитывался криминалист следователю.

Я тоже дал показания, особо отметив, что позвонил комендант, попросив спуститься.

— Я действительно звонил вам. Расписаться надо было в журнале заселения. Сразу как-то забыл дать на роспись. Вот, Виктор Палыч не даст соврать, — оправдывался испуганный комендант. — Я все время находился рядом с ним.

— Все так, — подтвердил консьерж. — И звонил при мне.

Зря я не обратил внимания на техника, когда тот препирался с комендантом. Но я же не могу пытаться лезть в мысли каждому случайному встречному. Вернее, мог бы, наверное, но сам ведь учился отсекать шум и концентрироваться, чтобы работать со своей способностью более сфокусировано. Так и результат получается чище, и собственные мозги целее. Но что уж теперь говорить? Знал бы, где упадешь, заранее соломки подстелил бы…

Комендант и консьерж тоже ничего внятного по поводу техника не сказали. Обычный парень, без особых примет, какой-то невзрачный, неопрятный.

— Он сказал, что закончил. Минут пятнадцать работал, как и обещал, даже меньше. И лифт ведь действительно потом работал нормально, я сам слышал. Правда, он пустой был, без пассажиров. Я даже расписался у него в журнале и в акте приема работ.

— Но хоть фамилию или какие-то данные вы взяли у него? — допытывался следователь.

— Конечно. Он мне удостоверение предъявил, завернутое в полиэтилен. Потрепанное, но все как обычно. И фамилия обычная — Иванов.

— И зовут Иваном? — саркастично заметил следователь.

— Нет, Михаилом, — растерянно ответил комендант. — Но отчество Иванович.

Я позвонил Рябенко, отчитался о случившемся. Обрисовав ситуацию, добавил:

— Что тут сказать… я, конечно, потрясен. Повезло еще, что жены и дочек не коснулось, их вообще не было дома. Но не представляю, как супруга теперь будет каждый день ездить в лифте, в котором погибла ее мать.

— Во-первых, соболезную, — сказал Рябенко. — Во-вторых, сейчас что-нибудь придумаем.

— Может быть, нам вернуться в Кратово?

— Уже поздно. Ты показания дал?

— Да, Александр Яковлевич. Побеседовал со следователем. Вроде толковый парень.

— Давай сейчас на Старую площадь, лично расскажешь Леониду Ильичу. О супруге не беспокойся.

В подъезд влетел Урнов. Андрей Юрьевич был взволнован, быстро распорядился увезти всех лишних, привести лифт в порядок, «взбодрил» следователя, прошипев ему в лицо что-то явно нецензурное. Через пять минут после его появления в подъезде остались только консьерж на своем посту и ремонтники — они работали на верхнем этаже, восстанавливая лифт.

Меня Урнов «заметил» минут через десять после своего эффектного появления.

— Владимир Тимофеевич, у меня к вам несколько вопросов.

— Слушаю вас, Андрей Юрьевич.

Урнову сейчас, в семьдесят седьмом году, всего сорок лет. Но, несмотря на столь «юный» по аппаратным меркам возраст, он занимал серьезную должность. Заместитель заведующего международным отделом ЦК КПСС имел значительное влияние. Хотя, когда замечая этого «денди» среди матерых разведчиков, я испытывал когнитивный диссонанс. Урнов бы гораздо органичнее смотрелся среди публики Уимблдонского турнира или в компании английских игроков в гольф.

— Какие отношения вас связывали с погибшим? — спросил он, стараясь просверлить меня взглядом.

Я даже не сразу сообразил, что речь о заскочившем в лифт «южанине». Пришлось считать мысли собеседника, чтобы узнать побольше. Излишне торопившийся сосед оказался каким-то афганским оппозиционером, укрывавшимся в СССР. По материнской линии родственник Бабрака Кармаля. Но человек сильный и надежный, в отличие от будущего афганского лидера, демагога и алкоголика. Неудивительно, что Урнов так сильно расстроился.

— Отношения исключительно добрососедские, — ответил я, криво усмехнувшись. — Однако мы не успели познакомиться. И кто же это был?

— Человек, на которого сегодня совершили покушение. И, надо сказать, успешное. Больше не скажу — вы не имеете полномочий для доступа к подобной информации.

— Понятно… Значит, это не на мою же тещу покушались… — получилось слишком жестоко, но я не смог удержаться от сарказма — настолько не нравилось мне высокомерие Урнова

— Сейчас поедете со мной, поговорим с вами в другой… — он выдержал многозначительную паузу, — … обстановке.

— Боюсь, у меня сейчас беседа будет совершенно с другими людьми. И если они решат, что у вас хватит полномочий, то пригласят и вас.

Я в упор смотрел на Урнова. Он же, напротив, избегал смотреть мне в глаза, старательно отводил взгляд. Думая обо мне не самые приятные вещи.

Я устало вздохнул.

— Андрей Юрьевич, насколько я знаю, международный отдел расследований не ведет. У вас другие задачи. И, судя по тому, что сегодня случилось с вашим гостем, вы с этими задачами не справляетесь.

— Да вы просто не понимаете, кто сейчас погиб! Впрочем, как я уже сказал, эта информация не для вас.

— Я знаю. Для Удилова. А теперь позвольте проститься, у меня служба, — я коротко кивнул и вышел из подъезда.

Навстречу шла Светлана. Она выглядела такой счастливой, увлеченно разговаривая со смеющимися дочками, что защемило сердце. Я вдруг понял, почему в древности падишахи казнили гонцов, прибывших с плохими вестями…

Вся следующая неделя пролетела как один день. Не закончили прошлый переезд, а уже снова переезжали. Смиртюков, по личной просьбе Леонида Ильича, передал ключи и ордер на другую квартиру, в соседнем доме. Подъехали солдаты из комендантской роты и перевезли наши скромные пожитки.

На первом этаже этого дома находились гастроном и небольшая столовая. В шаговой доступности было буквально все. Зеленая зона, набережная Москва-реки, парки, скверы. Казалось бы, живи и радуйся, но Светлана сразу была так подавлена, что не обратила внимание ни на вид из окна, ни на планировку самой квартиры…

Хоронили Валентину Ивановну скромно. Я удивился, что Светлана не пролила ни слезинки. Стояла бледная, в черном платье и платке. Отстраненно принимала соболезнования. Так бывает — горе встает мерзлым комком в сердце — и человек замирает. Это плохо, как говорят психологи. Лучше выплакаться. На церемонии присутствовало несколько родственников из Серпухова, с работы пришел генерал Рябенко и ребята из охраны. После похорон провели небольшие поминки в столовой, там же, на Кутузовском.

Вот и всё… Не стало человека, который за последний год был для меня главным раздражителем. Но к которому я, тем не менее, привык и даже как-то привязался.

Что до новой квартиры, то мне она понравилась больше прежней. Да и жильцы дома были попроще — относительно попроще, конечно, но все же. В соседях у нас оказались в основном видные деятели культуры и науки. Надеюсь, у них нет кровных врагов и политических противников, как у недавнего афганского соседа. Шучу, конечно, и сам же вижу, что юмор черный, но, учитывая последние события, совершенно не удивляюсь этому.

Квартира была также меблирована и оснащена всей необходимой утварью, как и та, которую предложили первой. И главное, что этаж совершенно устроил Светлану — третий. Можно спокойно подняться по лестнице. В лифт жена не могла войти, боялась. И я ее понимал. Хорошо еще, что она не видела, как тело Валентины Ивановны достали из лифта.

Переживая случившееся, Света, как сомнабула, передвигалась по квартире. Чаще спала или просто лежала, уставившись в потолок неподвижным взглядом.

Мне даже не пришлось писать заявление на внеочередной отпуск, генерал Рябенко сам позаботился.

— Ты смотри там, если нужна будет помощь, сразу звони.

Но помощь не понадобилась. Я справлялся сам. Все дни проводил с семьей. Вместе с дочками разобрались потихоньку с вещами. Девочки, в силу возраста, быстро переключились на новые знакомства и события. Но все же, укладывая их спать, я мысленно делал внушение: «Ваша память о бабушке будет светлой. Бабушка далеко, но она любит вас. Вы вспоминаете ее тепло, без страдания».

И разговаривал с ними о смерти. Рассказывал об ангелах, в которых превращаются люди, о параллельных мирах, о переселении душ, о новом рождении в нашем мире. Боюсь, что у моих девчонок после наших вечерних бесед в голове будет каша. Но каждая из дочерей составила для себя приемлемую картину. Татьяна выбрала вариант с ангелами. Она раз и навсегда решила, что бабушка теперь летает на небе и смотрит на нее сверху. А вот Леночка спорила, что бабушка теперь родилась в другом измерении и теперь живет там. Но, как бы ни было, эти фантазии лучше горя и слез. Пусть их память о бабушке будет светлой.

А вот как вывести Светлану из ее состояния, я не знал. Перепробовал все — и гипноз, и внушение, но жена все глубже погружалась в депрессию. Ей просто необходимо заплакать! Выплеснуть горе со слезами, с криком и причитаниями.

На девятый день я устроил дома небольшие поминки. С девочками накрыли стол, приготовили кутью, поставили графин с компотом, конфеты. Я не знал, что еще нужно — кроме риса с изюмом в голову ничего не приходило. Уже когда накрыли стол, вспомнил о фотографии. Поставил на стол портрет Валентины Ивановны, перед ним стопку водки, накрытую сверху кусочком ржаного хлеба.

Светлана взяла фотографию матери в руки, прижала к груди и… наконец заплакала. Я обнимал ее, что-то говорил, какие-то пустые слова. Но когда у человека такое горе, любые слова будут пустыми.

Следующим утром Света впервые со дня смерти Валентины Ивановны проявила интерес к жизни. Она развесила на стенах фотографии в рамках, на комоде расставила фарфоровые статуэтки. Я нечаянно задел балерину, но, извернувшись, поймал ее на лету.

— Володя, осторожнее! — испуганно воскликнула Света. — Это моя любимая!

— Такая же хрупкая, как ты, — я обнял жену, поцеловал ее и прошептал:

— Все время боюсь тебя нечаянно сломать.

— Я крепче, чем ты думаешь, — Светлана фыркнула и ушла в спальню разбирать коробки с одеждой. Мне тоже полегчало, когда увидел, что жену начало отпускать.

Я позвал дочек и предложил:

— Как вы посмотрите на шоколадную колбасу?

— Папка, ты как маленький, — Таня улыбнулась. — Колбаса бывает из мяса.

— А у нас будет из шоколада.

— А шоколадная колбаса неправильная, — продолжала настаивать Татьяна.

— Кому нужны твои правила? — Леночка показала сестре язык и закричала:

— Ура!!! Мы будем делать неправильную шоколадную колбасу!

На кухне было уже убрано — я немного разобрался с утварью и посудой в первый же день, как заселились в эту квартиру. Позже навел уже более основательный порядок. Сейчас открыл навесной шкаф, достал коричневую коробочку, на которой было написано: «Золотой ярлык». Следом банку сгущенки и пакет с печеньем. Достал из холодильника кусок масла.

— Папа, а где шоколад для нашей колбасы? — спросила Леночка, рассчитывая увидеть шоколадные плитки.

— А мы его сейчас сами сделаем, — я улыбнулся, глядя на недоверчивую гримасу, которая появилась на ее мордашке.

Я посмотрел на продукты — вроде бы ничего не забыл. Признаться, кулинар из меня не очень, но некоторые рецепты знаю наизусть. С шоколадной колбасой уж точно ничего не напутаю — столько раз, будучи еще молодым Владимиром Гуляевым, готовил ее для своей дочери, когда та была маленькой.

— Лена, тебе серьезное задание: ты будешь ломать печенье.

— Ура! — обрадовалась Леночка, запуская руку в пакет с печеньем.

— Да погоди ты, не на стол же! — поставил перед дочкой большую глубокую миску. — Сюда. Вот прямо на мелкие кусочки ломай.

— А я что буду делать? — Таня пританцовывала возле стола.

— А мы с тобой приготовим «шоколад»!

— И я хочу шоколад! — возмутилась несправедливостью Леночка.

— Лена, мы же не будем его без тебя есть. И как только приготовим — тебе первой дадим попробовать. Договорились?

— Ну лаадно…

Мы с Таней слегка растопили масло на водяной бане. Не так, чтобы оно стало совсем жидким, а только приняло консистенцию крема. Добавили к нему банку сгущенки. Тщательно все перемешали.

— А теперь главный секрет шоколадной колбасы, — сказал я загадочно. — две большие ложки какао с горкой. Одну ложку добавляешь ты, Танюша, а вторую Леночка. Шоколадная колбаса получается очень вкусной, когда ее готовят дружно!

— А мы и так дружные! — уверенно заявила Таня и вдруг чихнула.

Какао с ложки осело тонкой пленкой на ее лице и одежде.

— Я тоже так могу! — И Леночка, прежде чем я успел ее остановить, дунула на свою ложку с порошком «Золотой ярлык». От себя, естественно. Я едва успел зажмурить глаза. К когда открыл их, девочки хохотали.

— Папка, ты на негра похож!

— Или на кочегара! И ты, Таня, тоже на кочегара похожа!

Я не остался в восторге от такой шутки, однако и ругаться не стал. Кое-как вытерлись — все равно после такой кулинарии потом придется целиком купаться — и продолжили готовку.

— Вот и готов наш шоколад! — сообщил я, позволив Леночке облизать ложку. — А теперь давайте всыпать в него раскрошенное печенье и перемешивать.

В кухню заглянула Светлана.

— Что здесь такое интересное происходит?

— Мама, уйди! У нас сюрприз! — в один голос закричали дочери.

— Ладно, не буду мешать, — Света улыбнулась и предупредила: — Только постарайтесь не сильно свинячить, убирать сами будете.

Я достал из кухонного шкафчика целлофановые пакетики.

— Осталось только разложить нашу колбасу…

— Что-то это совсем не похоже на колбасу, — разочарованно протянула Леночка. — Просто каша какая-то!

— Подожди, дочка, еще не время…

Я разделил массу на три части, выложил ее на целлофановые пакетики и показал, как раскатать в колбаску.

— А теперь можно есть? — девочки уже «напробовались», пока готовили, но им все-таки не терпелось нарезать шоколадные колбаски на кусочки.

— Нет, она пока должна застыть в холодильнике. Так что самое время убираться, как маме обещали. А потом мыться, причем всем.

Я отправил дочек в ванную, а сам принялся за уборку. Кухню мы, конечно, уделали знатно! Зато с каким удовольствием потом пили чай с новым десертом!

После обеда Светлана и дочки прилегли отдохнуть и заснули. Дневной сон на фоне последних напряженных дней пойдет на пользу, и я не стал их будить. На цыпочках прошел в зал, сел в кресло и с удовольствием вытянул ноги.

Валентину Ивановну, несмотря на все наши конфликты, мне было очень жаль. Вот не жадничала бы, не поехала бы забирать ненужные ей на юге шубы — была бы жива. Но, как говорится, на все воля Божья. Я сам-то остался жив только потому, что афганский оппозиционер вместо меня заскочил в кабину.

Расследование провели серьезное, но того «техника», что организовал падение лифта, не нашли. Я бы очень удивился, будь это по-другому. Но думаю, что это были чисто афганские разборки…

Сейчас у нас конец августа семьдесят седьмого года. Уже в следующем году будет серьезная встряска в Афганистане. Апрельская революция начнется с убийства видного деятеля народной демократической партии Афганистана — Мира Акбара Хайбара. Стрелка так и не найдут, будут ходить слухи о причастности к убийству спецслужб президента Дауда. Это выльется в многотысячную демонстрацию, а полиция жестоко разгонит протестующих, тем самым подлив масла в огонь. Одновременно службы безопасности начнут аресты лидеров НДПА. Хафизулла Амин поднимет вооруженное восстание. Страна полыхнет и в прямом, и в переносном смысле.

На Лубянке считали, что целью киллера был афганский политик, а покушение на меня даже не рассматривалось. И я тоже поначалу так думал. По крайней мере до следующего дня.