Глава 12

Утром встал ни свет ни заря. Жена мирно сопела, закутавшись в одеяло. Улыбнулся, мысленно пожелав ей добрых снов. Тихо достал из шифоньера вешалку с костюмом, вышел из спальни, осторожно притворив за собой дверь.

Умылся, сбрил отросшую за ночь щетину и оделся. Галстуки я не люблю, но сегодня придется надеть — мероприятие предстоит серьезное.

Вышел из ванной комнаты и сразу вызвал по телефону машину.

Прошел на кухню, быстро соорудил бутерброд с краковской колбасой и сварил кофе. В который раз с ностальгией вспомнил кофемашину в своей московской квартире двадцать пятого года. Вздохнув, одним глотком выпил кофе. Одевшись, с бутербродом в руке, вышел из квартиры, тихонько притворив за собой дверь.

Медленно спустился по лестнице, на ходу откусывая от бутерброда. За окнами еще стояла темень, лампы освещали обустроенный уютный подъезд — занавески на окнах, цветы на подоконниках.

Прошел мимо почтовых ящиков к посту консьержей. Консьержка по-прежнему спала за столом, в той же неудобной позе, что и вчера вечером. Она подняла голову и сонно пробормотав невнятное: «Вы еще не поднялись, ожидаете?», снова заснула.

— Вы день с ночью перепутали, — громко сказал я. — Просыпайтесь, уже утро.

Надо что-то решать с охраной. При такой консьержке всех можно из подъезда за ноги выволочь — не заметит. А люди здесь живут не простые. Не дай Бог что-то случится с моими девчонками. Или взять недавнее ограбление Бугримовой? Наша соседка Олимпиада Вольдемаровна тоже упакована не хуже знаменитой дрессировщицы. Конечно, коллекций бриллиантов у нее нет, но Светлана рассказывала, как они с девочками рассматривали у нее старинные картины.

«Папа, в музей не надо ходить, у нашей соседки дома настоящий музей!» — восхищенно рассказывала Таня.

«А давайте дадим объявление и будем билетики продавать?» — тут же предложила Леночка, чем насмешила нас со Светланой. Ушлая девица вырастет!

Консьержка пыталась проснуться, моргала, терла глаза кулаками. Ладно, нет времени ее сейчас отчитывать, да и смысла нет — просто заменим на более бдительного человека. Займусь этим в при случае, подниму вопрос. После ограбления Бугримовой будет очень к месту. Дрессировщице я, конечно, сочувствую, но грех не использовать ситуацию, как повод в личных целях.

Николай уже ждал меня. В который раз похвалил себя за правильный подбор водителя и вдруг ни к селу, ни к городу вспомнил предыдущего — прапорщика Васю. Как он там на Камчатке поживает? И, главное, как его мама? Настроение поднялось, стоило только вспомнить эту забавную парочку. А уж незабываемый донос на меня стоило бы повесить в рамке на стену!

— В Заречье? — скорее, для проформы поинтересовался Николай.

— Езжай уже, — я усмехнулся и сел рядом с ним. — И побыстрее, желательно!

До госдачи Николай домчал быстро, по пустой Москве доехали за пятнадцать минут. Красота — Москва без пробок!

В Заречье быстро разделся, повесил дубленку и шапку на вешалку в фойе, взбежал по лестнице в кабинет Рябенко. Решил подождать там, пока Генсек умывается и завтракает.

Александр Яковлевич разговаривал с кем-то по телефону. Заметив меня, кивнул, приветствуя, но разговор не прекратил.

Телефоны трезвонили один за другим, не умолкая ни на минуту. Рябенко докладывали ситуацию по Москве, по перемещениям гостей, звонили представители охраны высокопоставленных лиц. Звонили из МИДа, согласовывали графики встреч с зарубежными делегациями. Звонили из Международного отдела ЦК. Наконец, наступила небольшая пауза между звонками. Рябенко сделал несколько пометок в блокноте, что-то записал в журнал и переключился на меня.

— Прямо по Корнею Чуковскому: «У меня зазвонил телефон», — пошутил генерал, вытирая платком пот со лба. — Международный отдел сегодня что-то усердствует. Никогда раньше такой активности не проявляли. А сейчас как-то очень уж возбудились, сильно пекутся о безопасности встреч Леонида Ильича и своих подопечных из стран социалистической ориентации. Можно подумать, африканцев и азиатов им кто-то обидит? Да там каждый первый — бывший террорист, скорее от них самих надо охранять. Один Саддам Хуссейн чего стоит. Еще про Менгисту Хайле Мариама молчу. Человек не просто жесткий, даже жестокий.

Рябенко вздохнул тяжко, покачал головой:

— Ладно, не обращай внимания, это я так, ворчу по-стариковски. Но, сам видишь, какой у меня аврал. Володя, сегодня ты за главного рядом с Леонидом Ильичом. На всех встречах будешь присутствовать лично. И, кстати, в Завидово я отправил Солдатова. Но после первого дня заседаний ты сменишь его, как уже говорил раньше. А сейчас иди, — он бросил взгляд на большие настенные часы. — Леонид Ильич уже скоро будет выходить.

И тут же снова зазвонил телефон.

— Да. Рябенко. Слушаю. Что значит, не может найти водителя?.. — Рябенко махнул рукой в сторону двери:

— Иди уже, — сказал мне и тут же вернулся к разговору по телефону.

Я вышел из кабинета и спустился вниз, к машинам. Брежнев появился на крыльце минут через пять, в сопровождении Александрова-Агентова, молодого референта и Григорьева.

Генсек был бодр, настроение самое боевое.

— Ну что, Володя, как думаешь, получится сегодня произнести речь не хуже, чем во время принятия Конституции? — спросил меня Леонид Ильич, подходя к «ЗИЛ» со стороны водительского места.

— Конечно, получится! — уверенно поддержал я. — Только анекдоты, Леонид Ильич, сегодня лучше не рассказывайте, все-таки дата серьезная, не располагает к шуткам.

— Ну пошутить-то всегда можно… Хотя тут ты прав — сегодня действительно обойдемся без анекдотов, — Брежнев открыл дверцу со стороны водителя. — Давай-ка отдохни сегодня, я сам поведу. Мне взбодриться надо перед заседанием. Там же сидеть придется весь день.

— Так вы и здесь будете сидеть… — попытался вяло возразить Григорьев.

— Здесь хоть выброс адреналина обеспечен, а там дай Бог не уснуть, — ответил Леонид Ильич, устраиваясь за рулем. — Ты меня развалиной-то не считай. Уж до Кремля как-нибудь доберусь. Тем более, дорога перекрыта на время проезда государственных делегаций, проблем не будет.

Григорьев сел на дополнительное сиденье. Александров-Агентов и молодой, пока еще незнакомый мне, референт расположились на задних. Я сел рядом с Генсеком впереди.

— Вот и Володя меня подстрахует, если что не так, — Брежнев улыбнулся, с удовольствиям берясь руками за руль. — Послушай, может быть ну ее, эту бумажку? Сказать своими словами, что я обо всем этом думаю?

Сегодня второе ноября 1977-го года. И сегодня состоится торжественное заседание ЦК КПСС Верховного Совета СССР и Верховного Совета РСФСР. Насколько помню, в реальности Владимира Гуляева, речь Брежнева на торжественном заседании в честь шестидесятилетия революции тоже была успешной. Собственно, сама речь проходная, но Леонид Ильич прочел ее ясно, четко, эмоционально. Будто не было перенесенного незадолго до этого очередного микроинсульта.

Вспомнились прочитанные когда-то давно, еще в моей прошлой жизни, мемуары. Автор — Анатолий Черняев, будущий прораб перестройки и ближайший помощник Горбачева. Он оставил многочисленные дневники и записки, на мой взгляд совершенно графоманские, но я осилил весь многотомник. В тексте были видны значительные пробелы — пропускались целые блоки интересной, важной информации. К примеру, ни строчки про визит в Китай в 1989 году. Тогда Дэн Сяопин настоятельно порекомендовал Горбачеву покинуть Китай и не пытаться встретиться с бунтующими на площади Тяньаньмэнь студентами. Абсолютно ничего не было о визите в Южную Корею, когда Юрий Плеханов застукал Горбачева за получением взятки. Да много чего не было в этих воспоминаниях. Но вот о Брежневе он написал много. Зачастую — с неприкрытым отвращением, с издевкой, так, как обычно глумятся над великими те, кто не достоин их. Фактически это были воспоминания лакея о ненавистном ему барине. Анатолий Черняев с удивлением написал, что Брежнев на торжественном заседании держался неплохо, правда списывал все это «автор» на влияние Джуны Давиташвили и на действие таинственных «кремлевских» таблеток. Сейчас в новой реальности инсульт не случился, Леонид Ильич бодр, подтянут, сильно похудел и выглядит вообще отлично. Так что речь будет достойной, без всяких джун и таблеток, я в этом даже не сомневаюсь.

До Кремлевского Дворца Съездов доехали без происшествий. Леонид Ильич лихо притормозил возле парадного входа. Журналисты, которые караулили приезды делегаций и гостей, тут же кинулись фотографировать. Выставленная охрана не давала им подойти к машине, и акулам пера пришлось довольствоваться тем, что разрешили хотя бы сделать снимки.

Я вспомнил анекдот из моей прошлой жизни и не удержался от смеха.

— Ты что это, Володя? — удивился Брежнев.

— Анекдот вспомнил, прошу прощения, что-то снова не вовремя.

— Ну почему же. Пока идем до моего кабинета, как раз расскажешь. Тоже посмеюсь, — Леонид Ильич подмигнул мне.

— Да журналисты с их фотоаппаратами навеяли. Брежнев опаздывает на встречу, а водитель не соглашается ехать быстрее. Мол, инструкция. Тогда Брежнев садится сам за руль и тут его останавливает гаишник. Подходит документы проверять, в окошко заглянул и убежал к начальству докладывать.

— Интересно, и что же он доложил? — Брежнев хмыкнул, предвкушая развязку.

— А доложил гаец следующее: «Не знаю, что за шишка там едет, но водителем у него сам Брежнев»! — закончил я.

Леонид Ильич расхохотался — громко, во весь голос.

— Сегодня я был водителем у тебя, — заметил Леонид Ильич, все так же смеясь, — смотри, народная молва — она такая. Напророчат, Володя, что делать будешь?

— Поплюю три раза через левое плечо, чтобы не сглазить, — тоже отшутился я.

— Рад, что вы в хорошем расположении духа, Леонид Ильич! — к нам приблизился первый секретарь Московского горкома Виктор Гришин.

Тут же подошли остальные встречающие: председатель Мосгорисполкома Промыслов, первый секретарь Московского обкома Месяц, комендант Кремля Крапивин и чуть в стороне за ними начальник девятки Сторожев.

Увидев меня, Сторожев удивился. «А этот что делает рядом с Леонидом Ильичом? Я ведь уже пообещал людям, что его не будет рядом с Генсеком и вообще в девятке. Опять оправдываться придется…», — подумал он.

«Вот, один есть», — подумал я. Если он «обещал людям», что меня не будет рядом с Генсеком, то не исключено, что Сторожев мог иметь отношение и к многочисленным покушениям на мою персону. Я пенял на Гвишиани, а на самом деле… Но в любом случае, спешить не следует. Сторожев может быть организатором, но не заказчиком. Ведь он кому-то обещал и перед кем-то собирается теперь оправдываться. Перед кем же?

Сторожев попытался приятно улыбнуться, но у него это плохо получилось. Губы стянулись в кривую тонкую нитку, глаза оставались колючими и злыми.

— Ты как здесь? — задал он вопрос, преградив мне путь.

— Вашими молитвами, — ответил я с нескрываемой иронией. — А теперь прошу простить, служба.

И, чуть ли не задев начальника девятки плечом, двинулся следом за группой сопровождающих и Леонидом Ильичом в комнату президиума. Народу там было много, все спешили поздороваться с Генсеком. Приветствия затянулись минут на пятнадцать.

— Товарищи, давайте уже будем начинать. Народ нас заждался, — сказал Леонид Ильич и первым двинулся к выходу на сцену.

Мне в президиум хода не было, это не заседание Политбюро, где я мог присутствовать свободно. Потому я прошел в ложу для журналистов, самую близкую к сцене.

Торжественное заседание открыл новый секретарь по идеологии Михаил Васильевич Зимянин, «ученик» Суслова, теперь занявший место своего учителя. Было видно, что он волновался, но говорил неплохо. Его речь была недолгой, уложился в пять минут. После приветствий собравшихся он объявил:

— … слово предоставляется Генеральному секретарю ЦК КПСС, Председателю Президиума Верховного Совета СССР Леониду Ильичу Брежневу!

Леонид Ильич очень быстро взошел на трибуну, почти взбежал, что было встречено с удивлением и восторгом. Делегаты встали и аплодировали стоя.

Я тоже стоял в ложе для прессы, прислонившись к колонне. Передо мной сидели человек десять корреспондентов разных изданий. В основном молодые. Три солидных человека постарше — главные редакторы газет — расположились особняком. Достав блокноты, они уже что-то быстро строчили в них. Мысли в журналистских головах мелькали самые разные. Кто-то относился к происходящему как к неприятной повинности, кто-то как к возможности отовариться дефицитом в торговых точках Кремлевского Дворца Съездов, а кто-то был действительно поглощен процессом, увидев для себя возможность карьерного роста. Двое молодых ребят тихо переговаривались между собой, обсуждая Леонида Ильича:

— Надо же, бодро как говорит, — восхищался один. — А ведь совсем недавно говорили, что сдает вождь, что больной весь, живет только на таблетках.

— А может это его двойник выступает, ха-ха, — предположил второй, глупо рассмеявшись.

Собеседнику хватило ума не поддерживать такой юмор. Я же отметил для себя, что надо готовиться к новой волне слухов и сплетен в связи с необычной для окружающих бодростью Генсека. Наверняка этот журналист не одинок — будут и другие болтать, что настоящий Брежнев умер, а его роль исполняет двойник. Парень, конечно, пошутил, но это не нормально, что журналисты настолько расслабились, что позволяют себе такие разговоры. Давно пора перетрясти епархию Бобкова, и мне будет очень интересно узнать, чем конкретно занимаются наши пропагандисты.

Леонид Ильич закончил отчетный доклад, ни разу не споткнувшись за полтора часа. Что-то читал с листа, что-то говорил сам, эмоционально и ярко.

— Ну вот, товарищи, я сказал то, что было написано, подвел итоги шестидесяти лет развития Советского строя. У нас намечены большие планы, все вы их знаете, повторяться не буду. Но, к сожалению, есть у нас много проблем, и не хотелось бы, чтобы за праздничными фанфарами о них забыли. Последнее время меня беспокоит проблема, о которой мы раньше не говорили. Дети — это самый привилегированный класс Советского Союза. Я об этом говорил и повторюсь еще раз. Но сейчас, когда я говорю о проблеме в этом направлении, речь идет о детях партийных начальников и хозяйственных руководителей. Люди они хорошие, достойные, заслужили почет и уважение. Но станут ли их дети такими же, если не получив необходимого жизненного опыта, будут расти на всем готовом, пользоваться всеми благами как должным? Я считаю, что назрела необходимость дополнительного воспитания так называемой «золотой» молодежи. Пусть эти дети продолжат дело своих родителей, но начнут с самых азов. С рабочих цехов, с колхозных полей и ферм, со строек и службы быта. И первый пример в этом начинании покажет высшее руководство — члены Политбюро. Например, моя дочь Галина Брежнева со следующего месяца начнет работать ученицей ткача на шелкоткацком комбинате «Красная роза».

В зале сначала повисла тишина — люди были в недоумении, не сразу поняв, что они только что услышали. Через минуту послышались нестройные аплодисменты, которые тут же переросли в овацию.

Этого даже я не ожидал, хоть мы недавно и касались в разговоре темы «золотой молодежи», китайских и корейских примеров. Однако Леонид Ильич ни словом не обмолвился о том, что собирается заявить о новом начинании на торжественном заседании, фактически перед всем миром. И, судя по кислым лицам многих членов президиума, это начинание не понравилась очень многим нашим партийным «бонзам».

— Так выпьем же за то, чтоб каждый из нас, как бы высоко он не летал, никогда не отрывался от коллектива, — с язвительным смешком пошутил неподалеку кто-то из журналистов, пародируя кавказский акцент.

— Птичку жалко… — в тон ему ответил длинноволосый парень с фотоаппаратом, висевшем на плече.

— Согласен, — ответил коллеге первый шутник. — Вот прямо так реально пойдут в колхоз навоз ворочать. Ага, как же, разогнались!

— В любом случае, товарищи, у комбината «Красная роза» подежурить стоит. А вдруг⁈ — сказал третий журналист.

— Даже время на это не буду тратить, ерунда все это, — отмахнулся первый. — Редакция даст задание — сделаем репортаж, а нет, так и напрягаться не буду.

— А мне прямо нравится! — возразил ему еще один коллега по цеху. — Кремлевская принцесса за станком. Вот даже название такое сделаю, если вдруг и вправду пойдет работать. А то ведь, слыхали, небось, что Галина совсем спилась и уже из больниц не вылазит?

Я выступил из-за колонны и сделал шаг в направлении болтунов. Журналисты, узнав меня, побледнели. Я же смотрел на них намеренно строго, с каменным лицом жестокосердного чекиста.

«Вот попали»… — практически в унисон подумали они.