Глава 13

Я усмехнулся, довольный произведенным впечатлением. Пусть боятся и впредь думают перед тем, как болтать глупости. Личное мнение может иметь каждый, но надо отдавать себе отчет в том что, где и кому ты говоришь.

Заседание тем временем шло своим чередом. После Леонида Ильича выступил ветеран, принимавший участие в революции в восемнадцать лет. После него начались выступления гостей из дружественных стран.

На трибуну вышел Эдвард Герек, первый секретарь ЦК Польской объединенной рабочей партии. Большой и мощный, он, казалось, занял всю трибуну, возвышаясь над ней, как гора. Он говорил о дружбе красиво, но словно бы оправдываясь за свои последние решения, за поднятие цен в Польше, за массовые выступления. Я вспоминал реальность Владимира Гуляева и знал, что черные тучи над Гереком уже начали сгущаться… Эдвард Герек считался в определенном смысле либералом, пытавшимся искать компромиссы. Но в итоге это его и погубило. Дал людям столько свободы, что западные специалисты охотно этим воспользовались, превратив благие намерения в хаос забастовок и уличных шествий. По сути, технологии так называемых «цветных революций» начали использоваться уже тогда, в ПНР. И в 1980-м Герек был вынужден уйти в отставку. А потом все окончателньо покатилось под откос — создание антикоммунистической «Солидарности», в которой через год уже состояло 9 миллионов человек, введение военного положения, усугубление кризиса… Не знаю, произойдет ли отставка Герека в то же время в нынешней реальности. Но это не так и важно, он лишь пешка в структурном кризисе. А вот что действительно необходимо — это вовремя остановить создание и укрепление «Солидарности», успехом своей борьбы вдохновившей многие антисоветские движения в других республиках СССР и за его пределами.

Следующим выступал генеральный секретарь ЦК Компартии Вьетнама Ле Зуан. Этому повезет больше. Он сохранит свой пост до конца жизни, умерев в семьдесят девять лет, в 1986 году. При этом останется в памяти людей героем, разгромившим кровавый режим Пол Пота в Кампучии, а также отразившим военную агрессию со стороны Китая. Молодцы вьетнамцы — в отличие от нас, они сохранили и гордо несут свой красный флаг и в 2025-м году. Единственное, чего Ле Зуан не успеет сделать в насыщенной событиями жизни, так это простить свою дочь, которая вышла замуж за советского математика Виктора Маслова. Дочь умрет на пять лет раньше отца, скончавшись при родах. Ле Зуанг потребует, чтобы внука отправили к нему на воспитание, во Вьетнам, но впоследствии тот все-таки вернется к отцу.

Вслед за вьетнамским лидером на трибуне оказался Эрик Хонеккер, генеральный секретарь ЦК Социалистической единой партии Германии. Его речь была зажигательной, эмоциональной. На вид он ничем не отличался от преподавателей высших учебных заведений — эдакий профессор в очечках. Но на трибуне Хонеккер преображался, становился ярким и пылким оратором. Судьба Хонеккера в будущем незавидна. Он до последнего не принимал перестройку. Считал, что ГДР должна идти своим путем. Самая благоустроенная страна социалистического лагеря, с развитой промышленностью и сельским хозяйством и, самое главное, с управляемым обществом была по сути предана Горбачевым. А потом новое российское правительство Ельцина предало и самого Хонеккера, выдав его властям ФРГ. Там над уже старым и больным человеком начался суд. Отвечая на обвинения Хонеккер отметил чисто политические мотивы судебного процесса и предложил сравнить 49 жертв Берлинской стены, убийство которых ему вменялось, с числом жертв войны во Вьетнаме, которую вели США, или показателями самоубийств в западных странах. А пример ГДР прекрасно доказал, что социализм не просто возможен, а может быть лучше капитализма. В заключении он будет находиться недолго — отпустят по состоянию здоровья, но проживет он после этого уже менее двух лет.

Хонеккера на трибуне сменил генеральный секретарь ЦК Компартии Чехословакии Густав Гусак, который продержится на этой должности еще десять лет, до восемьдесят седьмого. Потом еще два года будет оставаться президентом ЧССР, но в итоге, после так называемой «бархатной революции», уйдет в отставку.

На собрании в этот раз не было Иосипа Броз Тито. Я знал, что он сильно болен и жить ему осталось три года. Он не увидит распада своей страны, не увидит кровавой резни между теми народами, что сейчас пока еще живут бок о бок и называют себя братьями.

Луиса Корвалана, генсека Чилийской компартии, встретили бурными аплодисментами — его в Советском Союзе очень любили. После переворота Пиночета он был арестован и содержался без суда в различных тюрьмах и концлагерях. Считался самым известным в мире латиноамериканским политзаключенным, был удостоен Международной Ленинской премии. И лишь совсем недавно, в декабре семьдесят шестого, нам удалось освободить его, обменяв на диссидента Владимира Буковского. Теперь он получил политическое убежище в СССР и живет в Москве. Я не знаю, как в нынешней реальности сложится его дальнейшая судьба, но в моей предыдущей жизни история Луиса Корвалана не уступала сюжету приключенческого блокбастера. В 1983-м он нелегально вернулся в Чили, предварительно изменив внешность тремя пластическими операциями. Жил по поддельному паспорту колумбийского профессора, боролся с режимом Пиночета. Лишь в конце восемьдесят девятого он смог раскрыться и снова официально вернуться в родную страну. Луис Корвалан прожил долгую жизнь и до конца своих дней остался верен идеям коммунизма и социализма, а в книге своих воспоминаний назвал распад СССР трагедией мирового масштаба.

Генеральный секретарь ЦК Монгольской народно-революционной партии Юмжагийн Цэдэнбал — человек небольшого роста, в очках. Как на монголе смотрятся очки? На ум пришла поговорка про корову и седло, но я себя одернул — на самом деле монгольский лидер весьма обаятельный человек. Кстати, женат на русской женщине, которую он очень любит. Уже то, что Цеденбал каждый день ездит на обед домой, к жене, говорит о многом. А Монголия развал Союза переживет относительно спокойно. Демократы немного пошумят, но на этом все кончится. Страна по сути заложница двух огромных империй — Китая и России. С такими соседями сильно не побузишь.

А вот и Куба — любовь моя! Зажигательная песня звучала у меня в голове, и выступление Рауля Кастро, младшего брата Фиделя, вызвало когнитивный диссонанс. Монотонно, совершенно безэмоционально и очень медленно прочел он поздравительную речь. Вот уж кто полная противоположность своему старшему брату!

На генерального секретаря Румынской коммунистической партии Николае Чаушеску мне было больно смотреть. Сейчас он очень уверенный в себе, эдакий «гений Карпат», как его пока еще называют, чувствует себя великим человеком. В «гуляевской» реальности его ждет расстрел. Что самое ужасное — вместе с ним расстреляют и его жену Елену. Мне вспомнилась речь Горбачева после трансляции расстрела Чаушеску на весь мир. На заседании Верховного совета Майкл Горби с восторгом будет вещать: «Вот только что пришли хорошие новости из Румынии! Восставший народ расстрелял кровавого диктатора Чаушеску»…

В этой новой реальности я позабочусь не только о том, чтобы Майкл Горби никогда больше не поднял голову. Но чтобы судьба людей, сейчас выступавших на этой сцене, стала другой. Так же, как и судьба Советского Союза.

В перерыве между выступлениями я присоединился к Леониду Ильичу в банкетном зале. Обедали примерно полчаса, но потом разговоры затянулись еще на полтора. И основной темой было заявление Брежнева о том, что дети членов Политбюро обязаны показать пример трудовой доблести.

— Да как же так? — возмущался Кириленко. — Это что же, наших детей на стройки что ли? А если они уже всего достигли?

— Мой сын совсем молодой, но я согласен! — возражал Алиев. — У меня Эльхам пойдет на промысел работать, я его на Нефтяные Камни пошлю. Пусть своими руками попробует, как главное богатство Азербайджана добывают!

— Может, вы его еще хлопок собирать пошлете? — ехидно заметил Шеварднадзе.

— Если на хлопок, то это к нам, в Узбекистан, — тут же включился Рашидов. — Белого золота много, а золотых рук собирать его не хватает. У нас все на хлопке работают: и школьники, и студенты, и мои дети тоже знают, как хлопок собирать. Берут мешки такие, — Шараф Рашидович жестами показал, как этот мешок встряхивают, потом изобразил, как завязывают тесемки на талии и надевают вторую пару на шею, — хлопковые фартуки называются. И пошли в него хлопок собирать. У меня много детей: Сайера, Дилором, Гюльнара, Светлана и сын Володя. Все на хлопке работали! Там до вечера все соберешь, а утром приходишь — поле белое, как снегом покрытое!

Тут Щербицкий, первый секретарь Компартии Украины, захохотал.

— Что смешного сказал, а, дорогой Владимир Васильевич? Зачем так смеяться? — обиделся Рашидов.

— Нет, ничего, прошу прощения, — кое-как успокоившись, ответил Щербицкий. — Не над тобой смеялся, Шараф Рашидович, просто анекдот у нас на Украине про хлопок ходит, вот и вспомнился после твоих слов.

— Не слышал я украинских анекдотов, а ну-ка расскажи, Владимир Васильевич, мы тоже посмеёмся, — попросил Рашидов.

Щербицкий прочистил горло и начал:

— Дело было при Хрущеве… Получили приказ на Украине вырастить хлопок. Как водится, посеяли, вырастили… Пришла пора убирать урожай. Убрали. Согласно нашим обычаям, после сбора урожая должен быть праздник — дожинки. С горилкой, с салом — ну как полагается отметили. Утром встают председатель колхоза, бригадиры и комбайнеры, смотрят — а поле белое!

Щербицкий сделал паузу и выпучил глаза. Раздались короткие смешки — слушатели уже предвкушали развязку.

— По второму разу пустили хлопкоуборочные комбайны. Собрали хлопок — и по второму разу отметили. Снова горилка, сало, галушки. В общем, все, как полагается. Утром встают — да что ж такое! Поле снова белое, как снегом покрыто! Председатель задумчиво посмотрел и распорядился: «Собрать, выкорчевать, поле перепахать, а эту бисову культуру сжечь»!

Все громко засмеялись. Больше всех анекдот развеселил Рашидова.

— Владимир Васильевич, уважаемый, кто ж комбайном хлопок собирает? Это только верхушки урожая собрать, а так руками надо, руками. И дети должны уметь руками работать. Дети должны знать, что такое труд, и сколько деньги стоят, тоже должны знать.

— Я тоже за труд! — серьезно сказал Кулаков. Он единственный не шутил по поводу предстоящих трудовых подвигов и не смеялся над анекдотом Щербицкого. — А то ведь помните Шахурина? Наркома авиационной промышленности?

Сразу повисла тишина. Кириленко уронил вилку на пол, звон заставил многих вздрогнуть. Такой судьбы для своих детей не желал никто из присутствующих…

Дело было в сороковых. Тогда вокруг пятнадцатилетнего Владимира Шахурина, сына наркома авиационной промышленности, сбилась группа учащихся. Все дети были теми, кого в мое время будут называть мажорами. Шла война, фашисты выжигали города и села, зверствовали в концлагерях. Советский Союз из последних сил держал оборону, готовясь нанести ответный удар. А эта золотая молодежь создала подпольную организацию, назвав ее «Четвертый рейх». Они восхищались Гитлером, Геббельсом и эстетикой Третьего рейха. Закончилось все плачевно: Шахурин застрелил свою возлюбленную и застрелился сам. Когда началось расследование, были арестованы восемь подростков. Среди них — двое сыновей Микояна Вано и Серго, племянник жены Сталина, сын академика Бакулева. Все они были членами организации «Четвертый рейх».

Сын наркома потом рассказал следователям, что не собирался убивать Нину Уманскую, хотел только припугнуть. Но поскольку во время убийства свидетелей не было, никому не известно, что тогда случилось в действительности. Однако, несмотря на военное время, строгого приговора не вынесли. И подростков, создавших тайную антисоветскую организацию, просто выслали из Москвы сроком на один год под поручительство родителей. Говорят, что Сталин, выслушав доклад о итогах расследования, бросил в сторону: «Волчата»…

Перерыв кончился и я снова занял свое место в ложе для журналистов. Они больше не болтали — видно было, что подустали. И, конечно же, мое грозное лицо произвело должный эффект. Особого внимания мероприятию не уделяя, они в основном обсуждали книжные новинки.

Я отстоял весь день, и это был один из самых тяжелых дней за всю мою службу. Нет, Владимиру Медведеву выпадало много таких дней, но как Владимир Гуляев я серьезно недооценил степень нагрузки на первое лицо государства. Леонид Ильич до девяти утра работал с Александровым-Агентовым, готовил доклад. Потом приехал в Кремль, потом выступление. До обеда и после слушал выступления всех гостей и отвечал на поздравления. Еще один короткий перерыв, и продолжение поздравлений. Последними поздравили пионеры, вбежав в зал по проходам между кресел. Леонид Ильич побеседовал с ними, вручил подарки каждому — лично! Ничего особенного, просто большие пакеты со сладостями, но позаботились даже об этом. Сегодня вечером еще предстоит возложение венков к памятнику Ленина в Кремле и к могиле неизвестного солдата. Как все это можно выдержать да еще и в столь почтенном возрасте?

Когда заседание закончилось, Леонид Ильич ненадолго прошел в свой кабинет. Войдя в комнату отдыха, сел в кресло и вытянул ноги.

— Устал я, Володя, — тихо сказал он. — Давно на пенсию пора. Но кто ж меня отпустит? Так и вынесут из Кремля вперед ногами. А так бы жили бы себе с Витей где-нибудь возле моря. Я бы плавал каждый день, Витя бы цветочки выращивала, по хозяйству шуршала. Варенья бы варила, компоты. Знаешь, мне как-то такая простая жизнь кажется последнее время все более привлекательной. Может, именно так выглядит счастье?

— Я не знаю, Леонид Ильич, как выглядит счастье. Но соглашусь с вами — большое счастье складывается из множества мелочей. Может чаю вам сделать? — я перевел разговор на другую тему, чтобы отвлечь Генсека от мыслей о пенсии. — Как вы любите, покрепче?

— Времени нет чаи гонять, — Брежнев вздохнул, встал и потянулся, разминая плечи. — Пойдем, Володя, пора к памятникам ехать.

Он направился к двери, но остановился и добавил:

— Я тоже когда-нибудь стану памятником. Дай им волю, они мне при жизни монументов наставят.

Разумеется, я не стал говорить, что памятник Леониду Ильичу будет всего один — на Малой земле, в Новороссийске. И тот захотят снести в двадцатых годах, втихомолку, как обычно это бывает…

Мы спустились по лестнице, вышли к машинам. Сначала хотели ехать, но потом решили пройти пешком до памятника Ленину. Венки несли солдаты кремлевского полка. Торжественно, чеканя шаг, они медленно подошли к памятнику великого вождя революции.

Леонид Ильич первым возложил к постаменту цветы. За ним потянулись остальные делегации. Гвоздики — красный символ революции. Они каплями крови горели в вечерней ноябрьской слякоти.

Могила неизвестного солдата тоже находилась возле Кремлевской стены, только с другой стороны. Процессия прошла по Красной площади. Свет фонарей выхватывал уставшие лица. Я выборочно читал мысли некоторых людей и многие думали примерно похоже: «Ну сколько уже можно… Когда же все это кончится? Затянули неимоверно»…

Все это «кончилось» уже под вечер, часам к девятнадцати. Брежнев еще подождал, пока разъедутся зарубежные делегации и только потом уселся в свой «ЗИЛ». Не стал настаивать на том, что поведет сам, чем очень обрадовал и Григорьева, и своего водителя.

Доехав до Заречья, Брежнев попросил остановить машину за километр от дома. Он молча шел, я следовал за ним, не мешая ему думать.

— Знаешь, Володя, я вот смотрю вокруг, как природа умирает. Где лето? Где зеленая трава? — снова окунулся в мрачное настроение Леонид Ильич. — Вот и я так же. Умру скоро. Мое лето уже кончилось давно, а будет ли следующее? Впрочем, будет, конечно, куда ему деться. Я про то, чтоб то новое лето было комфортным для советских людей, а не с палящим зноем или бесконечными ливнями. Понимаешь меня?

— Понимаю, Леонид Ильич. Но вам рано о смерти думать. Вы сами еще должны увидеть новый расцвет страны, наше новое цветущее лето! Без вас нам никак, страна осиротеет.

— Ты никогда не льстил раньше, Володечка, — по-отечески пожурил Брежнев. — Что сейчас случилось?

— А я и не льщу, я констатирую факт. Вас долго помнить будут. Как самого успешного руководителя Советского Союза. И время вашего пребывания на посту Генерального секретаря потомки будут называть золотым временем.

— Хотелось бы… — Леонид Ильич вздохнул и резко добавил:

— Хотелось бы, чтоб потомки эти не развалили страну…