Глава 21

В Завидово мы приехали раньше всех. Брежнев уже ждал нас в своем кабинете, рядом с ним находился Рябенко.

Леонид Ильич пригласил нас к столу. Причем на те места, которые обычно занимали члены Политбюро. Он отодвинул от себя бумаги, налил в стакан воды, выпил, и только потом произнес:

— Я ознакомился с материалами. Распечатку разговора уже сделали, тоже прочел. Ну что тут сказать… Это просто ни в какие ворота не лезет! Ни в какие рамки не укладывается! Я, наивный, думал, что товарищи действительно одобряют мои решения и руководство страной. Но если имеются такие претензии, что даже готовы устраивать покушения, почему бы просто не поднять вопрос об избрании другого генерального секретаря? Но чтоб без интриг и заговоров, честно и открыто. Тем более, я сам давно прошусь на пенсию. Еще перед двадцать пятым съездом просился…. Но в наше-то время и додуматься до покушения⁈ Ведь существуют процедуры, которые позволяют менять генсека законным способом. Никиту вполне демократично сняли, пленум провели. Большинство проголосовало «За». И не посадили его, не было расследования, просто человек ушел на пенсию. Дачу ему оставили, он там сельским хозяйством занимался, говорят, очень даже преуспевал. Ну да ладно, не о нем речь. В общем, ситуация неприятная, с какой стороны не посмотри.

— Леонид Ильич, ну как они вас снимут? Нет даже таких, кто рискнул бы предложить подобную инициативу, — Рабенко покачал головой в ответ на слова Леонида Ильича. — Это ведь нужно создать группу, поговорить с членами ЦК. Вы же помните антипартийную группу, когда пытались снять Хрущева? Молотов, Каганович, Маленков и примкнувший к ним Шепилов? У них-то авторитет был в партии ого-го какой. А здесь кто? — генерал взял со стола лист бумаги, пробежался глазами по списку фамилий. — Пустышки. Все они никто и звать их никак. Да и вас обвинить ведь не в чем, чтобы какие-то претензии предъявлять.

— Ну да, за Никитой столько грехов было, куда мне с моей охотой…

— Разве охота — это что-то порочащее образ генсека? По существу ведь предъявить нечего!

— Спасибо, Саша. Я и правда не знаю, в чем еще упрекать меня, кроме того, что люблю из ружьишка пострелять…

Воспользовавшись паузой в их диалоге, Удилов спросил:

— Громыко еще не знает, чем вызвано задержание его сына?

— Пока нет, — ответил Рябенко. — Сообщили только ту причину, которую вы указали при аресте.

Удилов не успел ничего сказать, как дверь открылась и в кабинет заглянул секретарь:

— Цвигун с Циневым пришли. Впускать?

— Мы с Тамарой ходим парой, санитары мы с Тамарой, — пробормотал Леонид Ильич и со вздохом сказал:

— Пусть заходят. И еще, Громыко подъедет, так его сразу проводи ко мне, без лишних церемоний.

Вошли Цвигун и Цинев, только они успели присесть, как в кабинет буквально ворвался Громыко-старший.

— Леонид Ильич! Ну разве можно так поступать⁈

Куда пропал его тихий, ровный голос, благодаря которому этот дипломат добился больших успехов в международной политике? Сейчас голос Андрея Андреевича срывался почти на визг:

— Почему из-за какой-то бюрократической глупости с непродлением пропуска арестовывают видных ученых, общественных деятелей и работников аппарата ЦК⁈ Почему их тогда пропустили на территорию комплекса Завидово? Если в Завидово идут следственные действия, то их должны были предупредить!

Громыко глубоко вздохнул и, выдержав многозначительную паузу, сказал более ровным голосом:

— Ну вы понимаете, что я имею в виду. Инцидент с Бобковым…

— Андрей Андреевич, дело совсем не в этом, — Брежнев вздохнул и указал на место по другую сторону стола от нас с Удиловым и Рябенко. Там уже сидели Цвигун и Цинев, но между ними оставалось пустое кресло, в которое как раз и опустился Громыко.

— Дело в том, о чем они вели очень нехорошие разговоры на территории гостевого комплекса Завидово. Вот распечатка, познакомьтесь. Мы подождем. А когда прочтете, мы выслушаем ваше мнение, — спокойно, будто и не был недавно до глубины души возмущен ситуацией, произнес Леонид Ильич. И тут же подумал: «Выслушаем… Но смотри, Андрей, как бы и ты тоже себе на тюремный срок не наговорил».

Громыко читал и краска медленно сползала с его лица. К концу документа на него было жалко смотреть. Андрей Андреевич сейчас ничем не напоминал человека, которому матерые политики капиталистических стран дали прозвище «Мистер Нет». Потрясенный случившимся, он как-то сразу сдулся. Обычно поджатые в тонкую нитку губы оплыли и теперь слегка дрожали. Как, впрочем, и руки, в которых он держал распечатку разговора. В один миг Андрей Андреевич будто постарел, сгорбился, опустил голову, не смея поднять взгляд на присутствующих.

«Эх, Толик, Толик…. Правильно люди говорят: что хером сделано, того оглоблей не выбьешь», — подумал он о сыне и, наконец подняв взгляд, посмотрел Брежневу прямо в глаза.

— Леонид Ильич, я всегда говорил, что лучше десять лет переговоров, чем один день войны. И воевать сейчас с вами за сына я не буду. Смысла нет, тут все ясно. Но и разговаривать, обсуждать и пытаться как-то повлиять на ваше решение тоже не вижу смысла. Остается только попросить принять мою отставку.

— Вы приняли правильное решение, Андрей Андреевич, — удовлетворенно кивнул Брежнев. — Оставить вас на посту министра иностранных дел мы не можем, сами понимаете. Думаю, сейчас будем многое менять во внешней политике, в работе с нашими зарубежными представительствами, а так же с нашими… гм… «общественными организациями», которые борются за мир за казенный счет. Так что, я приму вашу отставку, Андрей Андреевич.

Громыко взял чистый лист, быстро написал на нем заявление и подал Брежневу. Тот поставил свою подпись.

— Предполагаю, что в моем ведомстве начнется серьезная чистка. Если ко мне возникнут вопросы, вы знаете, где меня найти. Прощайте, Леонид Ильич. Я сделал все, что мог для страны. И долгие годы старался служить верой и правдой…

Он встал, вышел из-за стола и, сгорбившись, направился к дверям. Уже взявшись за дверную ручку, обернулся, посмотрел на Леонида Ильича долгим взглядом и произнес.

— Эх, Леня, Леня, вот смотрю я на наших детей и думаю, что не в коня корм…

— Ну моя-то хоть и пьет, как сапожник, но должностей никаких не занимает и страну не пропила, — жестко ответил Брежнев. — Андрей, при всем моем желании, помочь тебе в этом случае не получится.

— Я понимаю, — ответил Громыко и вышел.

— Ситуация чрезвычайная, — произнес Брежнев уже после того, как за Громыко закрылась дверь.

Уже через минуту дверь снова открылась. На этот раз в кабинет вошел запыхавшийся, с тяжелой одышкой, Константин Черненко. Доковылял до стола, с трудом отодвинул стул и рухнул на него. Достал из кармана аэрозольный баллончик и побрызгал лекарство в рот.

— Прошу прощения, Леонид Ильич, очень тяжело, — устало произнес Константин Устинович. — Я тут сейчас Андрея Андреевича встретил. Все? Отставка? Мне тоже писать?

— А тебе-то за что, Костя? — Брежнев удивился.

— Ну как же, мой зам… Такие проколы в кадрах…

— Так с кадров и спросим, — ответил Брежнев. — А нам сейчас нужно решить, кто займет место министра иностранных дел. Плюс у тебя в отделе нужно навести порядок и сделать ряд назначений. В идеологических отделах всех перетрясти. Я не понимаю, что творится с людьми.

— Разрешите мне сказать, Леонид Ильич? — я поднял руку, как прилежный ученик в школе.

— Говори, Володя, — разрешил генсек.

— У нас дети растут на героизме революционеров, на героизме героев войны. И они мечтают продолжить дело революции, жить такой же яркой, полной свершений, жизнью. Потом вырастают, и сталкиваются с бытовой рутиной, профессиональной рутиной. А мечты о героизме никуда не делись. Это с одной стороны. А с другой стороны Запад с его культом потребления, красивой жизнью, доступностью всех благ и комфорта, в конце концов. В результате возникает неудовлетворенность и потребность все изменить. Одни идут с пистолетом в толпу, расстреливать правительственный кортеж, другие… Помните дело Вовы Шахурина, сына наркома авиационной промышленности? Или как сын Громыко и примкнувшие к нему строят из себя декабристов и внешне вроде бы борются за счастье народное, а на самом деле за красивую жизнь. Не за величие страны или высокие идеалы, а лишь за бытовой комфорт. Вы совершенно верно сейчас упомянули об идеологическом отделе. Нужна какая-то альтернатива революции и Великой Отечественной. В миролюбивой и, возможно, даже игровой форме, но так, чтобы у молодежи появились четко поставленные цели.

— Мысль интересная, Владимир Тимофеевич, но слишком философская для настоящего момента. Пока надо решать вопросы насущные, а о вашем предложении мы поговорим позже, — Леонид Ильич что-то черкнул в своем блокноте и перекинул страницу.

Другой на моем месте мог бы расстроиться, что ляпнул ерунду и был вежливо отшит. Но я читал мысли генсека и знал, что мои слова ему понравились. Просто пока перед ним стояли другие приоритеты, а я и в самом деле немного забежал вперед.

В прошлой жизни, когда я был Владимиром Гуляевым, приходилось читать изданные книгой дневники Леонида Ильича Брежнева. Издавались они по таким вот блокнотам, как тот, в котором он сейчас делал пометки. Их у Генсека было много, он постоянно что-то записывал, фиксировал важные тезисы. Помню, как насмехались над дневниками Брежнева либералы, читая следующее: «Провел переговоры с Яношем Кадаром. Говорили три часа. Нахваливает свою модель. Цифры действительно впечатляющие. Переговорили с учеными о том, что можно использовать у нас». И тут же следом: «Напомнить Гале, чтобы не забыла принять таблетки. Юра купил мне тренировочный костюм. Примерил, подошел. Спасибо, Юра». И тут же без перехода следующей строчкой: «Звонил Георгиев. Хорошие виды на урожай на Алтае. Хвалился безотвальной технологией вспашки»… «Как можно смешивать высокое и низкое?» — основная тема комментариев либеральных публицистов, и основная тема насмешек в будущем. Я подумал, что сейчас в блокнотах Леонида Ильича многие события представлены совершенно иначе, а расхождение с известными мне «оригиналами» колоссальное. А ещё там стала чаще мелькать и моя фамилия…

— Кого назначим министром иностранных дел? — Брежнев задал вопрос и выжидающе замолчал, обводя присутствующих взглядом.

— Мальцева или Корниенко? — предложил Черненко. — Корниенко у нас американское направление ведет, а Мальцев — многолетний посол в Индии. Он ведет развивающиеся страны. Как сейчас модно говорить, страны третьего мира.

Я сразу подобрался. На мой взгляд, Корниенко был бы на посту руководителя МИД оптимальной кандидатурой. Насколько я помню, в «гуляевской» реальности он был жестко против ввода войск в Афганистан. Один из немногих, кто настаивал на том, чтобы рассказать всю правду о корейском «Боинге», сбитом в восемьдесят третьем году.

— Владимир Тимофеевич, вы хотите что-то сказать по этому поводу или мне показалось? — Брежнев обратился ко мне, чем вызвал недовольство Черненко и недоумение остальных присутствующих на этом позднем собрании. Но возразить Генеральному секретарю никто не посмел. Мне же, в свою очередь, не понравились мысли Черненко: «Высоко летит, да где-то сядет», — подумал он обо мне.

— Если мое мнение что-то значит в данном вопросе, — ответил я Леониду Ильичу, — то я бы порекомендовал Георгия Марковича Корниенко. Он человек, способный к принятию сложных решений и принятию ответственности за эти решения. А Мальцев слишком долго был оторван от реалий министерства. Вряд ли он будет на этом посту продуктивен. Это если по предложенным Константином Устиновичем кандидатурам.

— Что ж, предложу завтра на Политбюро, проголосуем, — Брежнев снова черкнул в блокноте. — Еще хочу предложить Михаила Зимянина на место Суслова, он ведь и так уже «исполняющий обязанности», возражений нет?

Черненко закивал головой, чем-то напомнив мне сувенирную собачку на панели автомобиля.

— Да, да, да, Зимянин — это отличное решение, — одобрил он. — А Замятина Леонида Митрофановича я бы предложил возглавить Международный отдел вместо Пономарева. Борис Николаевич явно не справляется с работой. Такое блядс… гм… такой бардак развести в отделе!

— По поводу… гм… бардака… — Брежнев усмехнулся. — Может вы, Георгий Карпович, что-то интересное расскажете?

— А что здесь рассказывать? — пожал плечами Цинев. — Два заместителя начальника международного отдела ЦК участвуют в заговоре. И явно не отделаются семидесятой статьей и сто девяностой прим. Тут не только антисоветская пропаганда, а кое-что похуже, но это прокуратуре решать.

— Товарищ Руденко, думаю, разберется, — заметил Цвигун. — Наша задача проверить свои ведомства. Вадим Николаевич, кто-то из МВД замешан в заговоре?

— Нет. Пока ни одной фамилии, ни одного фигуранта. А вот наши коллеги засветились серьезно, Семен Кузьмич. Помимо Бобкова еще…

— Это мы на коллегии обсудим, — прервал его Цвигун, подумав: «На хрена сор то из избы выносить?», и косо посмотрел на Цинева, усмехнувшегося после слов Вадима Николаевича.

— Подготовьте все документы к завтрашнему утру и ваш доклад на коллегии, — распорядился Цвигун, явно решив показать Удилову и остальным, кто в Комитете «в доме» хозяин.

— Это все сделаем. Но я подозреваю, что сейчас нас ждет неприятный «сюрприз» в одной из республик. А может, и не в одной, — заметил Удилов. — В завидовских разговорах обсуждался такой вариант. Но вот в беседах со следователями задержанные аккуратно обходят эту тему. Если сейчас получим санкцию прокуратуры на их арест, методы допросов будут другими. Сделаем все, чтобы выяснить, с кем они связаны из руководства союзных республик.

«Готов поспорить, что Шеварднадзе каким-то боком будет фигурировать в этом деле», — подумал Рябенко.

У генерала всегда был нюх на людей с гнильцой. Как человек кристальной честности, он брезговал такими людьми и невольно их сторонился. Я доверял его чутью. Но сам подумал, что на счет Шеварнадзе слишком уж предсказуемые умозаключения. Если меня не обманывает предчувствие, то как бы не «прилетело» откуда не ждешь.

— Теперь вы, Владимир Тимофеевич, — снова обратился ко мне Леонид Ильич. — Служба собственной безопасности должна начать полномасштабную работу уже завтра. Давно пора вымести поганой метлой всю эту дрянь из наших рядов.

Генеральный секретарь встал, показывая остальным, что собрание подошло к концу:

— Спасибо, товарищи, думаю, на сегодня закончим. Александр Яковлевич, задержитесь, пожалуйста.

Друг за другом мы покинули кабинет.

Удилов первым попрощался со всеми и быстрым шагом покинул приемную. Я пропустил вперед Цинева и Цвигуна. Они как-то нечаянно столкнулись в дверях, потом Цвигун предложил Циневу выйти первым, а Цинев одновременно с ним сделал то же самое. Они рассмеялись — тоже одновременно. Странно было смотреть на людей, столь разных внешне, но в некоторых моментах нашедших общий язык.

Я покинул приемную вслед за другими силовиками, оставив позади только снова присевшего отдохнуть Черненко.

Неспеша спустился по лестнице и когда вышел на крыльцо, проводил глазами отъезжающую машину Цинева. Направился к своей волге. Снег хрустел под ногами, легкий морозец пощипывал щеки. Сад вокруг дачи был пуст и спокоен. Укутанные белым снегом деревья выглядели сказочно.

«Скоро Новый год. Семьдесят восьмой. Второй раз в моей жизни», — подумалось мне. Что было в моей прошлой жизни в семьдесят восьмом году? Признаться, я теперь толком и не помнил.

— Домой? — уточнил Николай, когда я уселся в салон черной «Волги».

— Домой, Коля, домой, — ответил ему и устало закрыл глаза.