Глава 10

Спустившись с крыльца, я зачем-то оглянулся, бросив оценивающий взгляд на здание госдачи. Оно, скорее, напоминало Дом культуры в провинциальном райцентре, чем резиденцию для главы великой державы. Оно никогда не станет домом, в подлинном смысле этого слова. Здесь не чувствовалось тепла, уюта, домашней атмосферы.

Я вдруг с неожиданной для себя ясностью осознал, как неуютно, даже одиноко, должно быть здесь Леониду Ильичу. И пусть внутри — мягкие ковры, лакированная мебель, тяжелые шторы, хрусталь и фарфор, — всё это лишь внешняя видимость комфорта. По сути, здесь нет ничего своего, ничего личного. И как может быть иначе, если ты — Генеральный секретарь? Частная жизнь, личное пространство, право на уединение — всё это давно отдано государству, растворено в функциях и должностях.

От личной собственности остаются разве что фотографии в рамочках, книги с дарственными надписями, несколько комплектов одежды. Даже гараж, набитый люксовыми автомобилями — не личная собственность, а государственная. Я подумал, что именно по той причине, что нет ощущения полноценного владения выделенным имуществом, жены некоторых партийных деятелей с таким трепетом относятся к драгоценностям. Потому что эти побрякушки дают им ощущение владения собственными ценностями, которые можно сохранить, передать детям и внукам. Камень в кольце или старинная брошь становятся символом права на личную историю. Дворянские замашки, конечно, но факт имеет место быть.

Но Брежнев не такой… Он вообще, похоже, живёт не ради себя, а только для других людей. Историческая фигура, знаковая личность. Но странно и грустно, что мы забываем, что он тоже человек, с такими же, как у всех, переживаниями. И, как всякий отец, тревожится за свою дочь. Его забота о Галине ничем не отличается от тревоги любого рабочего или колхозника, переживающего за свою кровиночку. Какая бы ни была она — своенравная, непредсказуемая, яркая — она прежде всего его дочь. И он любит ее так, как умеет любить только отец, глядящий на своего первенца.

Той любовью, что возникает сразу же, когда впервые берешь крошечное существо на руки. Когда слышишь робкое, но безмерно важное: «Папа!». Когда ведешь за руку в школу, на первую линейку, и сам тоже нервничаешь, как ученик. Поправляешь ей бант, гордишься, волнуешься. Это остается навсегда у любого любящего родителя.

Увы, у меня с моими нынешними дочерьми нет таких чувственных воспоминаний. Те, что остались от Медведева — это заимствованная память, надетая, как одежда не по размеру. Я помню много событий, но слишком мало его эмоций и ощущений. Разумеется, я люблю своих девочек, они милые и веселые дети, и я порой забываю о том, что они на самом деле не совсем мои, но все же, все же…

Пройдя по дорожке до машины, я скользнул взглядом по Николаю. Он молча смотрел на меня, ожидая распоряжений.

«Какой-то слишком уж мрачный шеф, — подумал он. — Видимо, день будет сложным».

Я вздохнул, мысленно соглашаясь со своим водителем. День действительно обещал быть сложным.

Ехали со средней скоростью, хотя стоило бы поторопиться. Но дороги оставляли желать лучшего. Небольшая оттепель и ударивший следом за ней мороз сделали дорожное полотно настоящим ледяным катком. Гололед — штука опасная, может на ровном месте и пустой дороге занести так, что из кювета не выбраться.

На Лубянке я первым делом направился к Удилову.

Тот оказался в отличном настроении. Видеть Вадима Николаевича улыбающимся приходилось чрезвычайно редко.

— Доброе утро, Владимир Тимофеевич! — поприветствовал меня генерал-майор.

— А оно доброе? — полушутя уточнил я.

— Еще бы! — Удилов указал рукой на стул возле своего перфекционистского стола. — Присаживайтесь!

Я в очередной раз оглядел уже ставший привычным кабинет. В нем ничего никогда не меняется. Все вещи лежат на установленных местах, в идеальном порядке. Пересчитал карандаши на столе — как всегда, ровно девять штук. Лесенкой от самого длинного до короткого.

— Кстати, все хочу спросить: почему у вас такой маленький кабинет? — поинтересовался я.

— Мне хватает, здесь я совещания не провожу, — пожал плечами Удилов. — У аналитиков места больше, но я с ними стараюсь общаться только по конкретным вопросам. А так не мешаю их свободе самовыражения. Ребята талантливые, но, как вы понимаете, постоянно находиться с ними рядом в том хаосе я не могу — это совершенно не совместимо с моими привычками и взглядом на организацию пространства.

Удилов присел на свое место, положил перед собой папку с бумагами. Я обратил внимание на цвет наклейки на корешке папки. Уже немного стал разбираться в цветовой классификации Удилова. Желтый — это перебежчики. И чем глубже, чем интенсивнее цвет наклейки, тем более подозрителен объект наблюдения. На этой папке цвет наклейки был почти оранжевым.

— Толкачев? — наугад предположил я. — Признаюсь, думал, что вы о вчерашнем убийстве в туалете хотите поговорить.

— Об этом с вами следователь поговорит, — ответил Вадим Николаевич. — Кстати, он просил вас потом зайти, дать показания. А про туалеты вы угадали — в последнее время у нас все случается в туалетах, — он усмехнулся. — Вы вчера разбирались с убийством адвоката в туалете, а мои оперативники задержали Толкачева. И, представьте, тоже в туалете! У них с американцем встреча была назначена в таком вот чудесном месте. Взяли с поличным — при передаче фотопленок, содержащих совершенно секретные материалы о новейших системах управления боевыми самолетами и о приборах для обхода радиолокационных станций.

— Хорошо, что успели вовремя, — похвалил я работу коллег.

— Да, Адольф Георгиевич Толкачев почему-то не любил радиопередачи и всякие заначки в тайниках. Предпочитал встречаться с американскими разведчиками лично. Что в данном случае лишь облегчило нам работу.

— Любитель живых разговоров с близкими ему по духу людьми? — усмехнулся я саркастически.

— Да, есть у него такая особенность… превозношение американского стиля жизни, — слегка поморщившись, подтвердил мои слова Удилов. — Выдумал сам себе какую-то романтическую Америку и сам в нее влюбился. Вдобавок обчитался Солженицына. Ну и, разумеется, куча личных психологических комплексов.

— Непризнанный гений?

— Вроде того. Недооценка его способностей на основном месте работы тоже имела место быть. Недавно я с ним побеседовал лично. Спросил, что ему мешало то же самое предложить на его непосредственной работе.

— И что же он ответил? — с неподдельным интересом спросил я.

— Сначала пел известную песню о том, что его очаровал американский образ жизни, что не может жить без американской музыки. Что все бы отдал за то, чтоб у нас в стране была такая же атмосфера свободы…

— Не дай бог, чтоб такая же… — не удержался я от комментария.

— … Но потом как-то сдулся и горько так продолжил: «Я много раз носил предложения своему начальнику. Все время заворачивали назад. Мол, это не по теме твоей работы, у нас план горит, а я, видите ли, всякой херней занимаюсь».

— Так дайте ему возможность работать, в чем проблема-то? — я пожал плечами. — Пусть лучше в нашей шарашке под присмотром науку двигает, чем на зоне будет рукавицы шить. А кому он собирался передать документы?

— Советнику посольства, некоему Джону Резнику. Так — мелкая сошка на побегушках у резидента ЦРУ. К сожалению, Резника пришлось отпустить — дипломатическая неприкосновенность — но персоной нон-грата объявили тут же. Но этим МИД занимается. А вот то, что Толкачева взяли прямо там, на глазах американца, уже аукнулось. Почитайте, что пишут в газетах.

Удилов достал из ящика стола газету «Нью-Йорк таймс» и бросил на стол. Сверху положил распечатанный на машинке перевод.

— Не хватает лишь фотографии Толкачева в туалете, — усмехнулся Удилов. — Однако текст и без нее получился весьма любопытный.

Я начал читать: «Советское КГБ не дает американским дипломатам общаться с простыми советскими людьми. Любой человек, который заговорит с американским дипломатом тут же арестовывается агентами советских спецслужб и без суда и следствия направляется в страшные таежные лагеря и на строительство советской дороги БАМ. Так, например, в общественном туалете на улице Горького к американскому дипломату шестому советнику посольства Соединенных Штатов Джону Резнику подошел молодой человек. Он передал дипломату письмо, в котором сообщал о многочисленных фактах нарушений прав человека при выезде советских евреев на историческую родину в Израиль. Тут же в туалет ворвалась группа сотрудников КГБ в штатском. Без предъявления каких-либо документов, без оглашения прав при задержании, они грубо скрутили молодого героя-правозащитника. Сотрудник посольства тоже был задержан и, без надлежащих на то санкций, подвергнут обыску тут же, в туалете. Хотя он заявлял о своей дипломатической неприкосновенности, его не слушали. Арестованных доставили на Лубянку. После того, как посол Соединенных Штатов Америки выразил свой протест, Джон Резник был отпущен из советских застенков. Но письмо о нарушении прав человека, которые передал мужественный советский гражданин, у него были изъято. Что теперь стало с отважным молодым человеком, ради свободы общественной рискнувшего свободой личной? Жив ли он? Или расстрелян без суда и следствия?»

— Эмоционально пишут, почти как в художественном романе, — я рассмеялся, понимая теперь, почему генерал-майор сегодня так весел. — Прямо одно удовольствие читать! И, как я вижу, это снова дело рук нашего давнего знакомого — Мастерса?

— Да, после фотографий четы Горбачевых Мастерс оказался на пике популярности в западной прессе. Считается главным экспертом и лучшим политическим обозревателем по событиям в Советском Союзе. Он, видите ли, единственный, кто предсказал грядущую опалу Горбачева. И это когда все на Западе считали Михаила Сергеевича фаворитом и преемником Леонида Ильича.

— Как там Горбачев в Биробиджане? Ничего не слышно?

— Как же, не слышно. Михаил Сергеевич не из молчаливых — если забывают, то всячески старается о себе напоминать. И сейчас, насколько мне известно, он не унывает и по-прежнему полон амбиций. После небольшой депрессии пришел в себя, теперь всеми силами пытается реабилитироваться. Выступает на партийных конференциях, пишет статьи в газеты. А вот реальную работу в совхозе свалил на своего заместителя. Шапиро говорит, что ему дали прозвище — «Трепачев».

— Очень подходящее прозвище, — не сдержал я улыбки.

— Но, главное, что болтает он теперь не на виду у всего мира и таких вот акул пера, как Мастерс, — Вадим Николаевич потряс газетой и убрал ее в ящик стола.

— А того товарища, чей портрет вчера составляли, уже взяли? — задал я, наконец, вопрос, который собирался задать еще в самом начале нашего разговора.

— Конечно! По горячим следам. Собственно, и допрос без вас не начинали, — Удилов встал, посмотрел на меня сверху вниз. — Так что идемте, нас уже ждут.

Мы вышли, спустились по лестнице на первый этаж и скоро оказались в кабинете, где шло опознание. Внутрь входить не стали, оставшись стоять за стеклом в смежной комнате.

У стены на стульях сидели трое мужчин, одетых примерно одинаково: свитера темных оттенков, темные брюки. Тут же присутствовали следователь и еще один сотрудник — молодой парень в форме с лейтенантскими погонами. Он вел протокол опознания.

Сначала ввели Костика. Здесь, в Комитете, швейцар смотрелся совсем не так, как на своем рабочем месте. Куда делась его хамоватая уверенность «хозяина жизни»? Он подрастерял всю свою надменность и самоуверенность. Костик нервно мял в руках норковый «пирожок», ломая головному убору форму. Странно, что мысли швейцара в этот момент вертелись именно вокруг шапки: «Надо же, только купил, столько денег отвалил скорнякам, а сейчас в гардероб сдай. Как же! Или отберут, или потеряют. И попробуй докажи потом, что в КГБ норковую шапку сперли? А я столько денег за нее отдал! И кто мне их вернет?»

Костик вопросительно посмотрел на следователя, потом перевел взгляд на троих мужчин лет тридцати пяти, слегка похожих друг на друга. Низкий лоб, крепкое телосложение, средний рост, и все без особых примет.

— Протокол опознания. Проводится, дата, участники, место… ну ты пока пиши «шапку», — с расстановкой произнес следователь, обращаясь к молодому лейтенанту. — А мы сейчас перейдем к самому интересному. Константин Мефодьевич, вам знаком кто-то из присутствующих? Посмотрите внимательно. Встречали вы раньше кого-нибудь из этих людей?

Костик внимательно вглядывался в лица. Прочитав его мысли, я понял, что человека, который вчера показал ему корочки сотрудника КГБ и приказал вызвать наряд милиции, он узнал сразу. Но решил потянуть время, пытаясь сообразить, насколько это будет для него безопасно. «Узнать его или, наоборот, не узнать? Сказать, что похож, но не уверен? У них тут свои игры, а я человек маленький. Важный, конечно, но маленький. Останусь потом виноватым. Сомнут и даже не заметят меня», — переживал швейцар.

«Узнать или не узнать, вот в чем вопрос», — подумал я, усмехнувшись. Дилемма, однако! Даже посочувствовал ему немного, несмотря на неприязнь к этому типу.

— Этот вот человек, — наконец, решился «узнать» преступника Костик.

— Вы уверены? — уточнил следователь.

Костик, гордившийся своей памятью на лица, на этот раз уже не мялся, а чуть ли не возмущенно заявил следователю:

— Если я с кем-то говорил, то навсегда запомню его лицо! Это точно он! Он представился сотрудником Комитета Госбезопасности и сообщил, что…

— Достаточно, Константин Мефодьевич, — перебил его следователь. — Это вы уже отразили в своих показаниях. Распишитесь в протоколе — и можете быть свободны. Дежурный вас проводит.

Костик вышел из допросной, потом увели и троих мужчин. Спустя несколько минут ввели следующую троицу. И среди них я тут же узнал одного. Это был тот самый тип, который изображал передо мной бармена с мокрой тряпкой. Заглянул в его мысли — и удивился, насколько они были спокойными. Что интересно, в его мыслях не было ни тени сомнения, что сейчас все разрешится, а все это опознание не более, чем балаган.

Через минуту ввели следующего свидетеля — настоящего бармена «Лиры». Того самого паренька, который маячил за спинами милиционеров при моем задержании. Он нервничал сильнее Костика. Затравленно оглядывался, а его мысли прыгали с одного ужасного предположения о собственном будущем, на другое, еще более ужасное. «Меня посадят… я никогда не выйду отсюда… это же Лубянка… здесь убьют и никто не узнает, где моя могила», — думал перепуганный бармен.

Следователь, заметив состояние парня, предложил ему стакан воды. Бармен схватил стакан трясущимися руками и, постукивая зубами о стекло, сделал несколько судорожных глотков. Остаток вылил на руку и плеснул себе в лицо, тут же стерев воду рукавом фланелевой рубахи. Вроде бы это ему немного помогло.

Следователь кашлянул и обратился к более-менее успокоившемуся бармену:

— Макар Сергеевич, вам знаком кто-то из этих людей?

— Э-э-э-э….

— Соберитесь, пожалуйста. Вам ничего не угрожает. Вы проходите по делу в качестве свидетеля.

Парень ткнул дрожащим пальцем в мужчину, стоявшего посередине.

— Этот! Он меня отправил прогуляться, заменив у стойки бара. Сказал, что идет спецоперация.

— Вы уверены? — уточнил следователь.

— Я его теперь никогда не забуду, — едва не плача, ответил несчастный Макар.

Когда Макара увели, Удилов предложил:

— Пойдемте, Владимир Тимофеевич, пообщаемся с убийцей. Заодно и вы тоже его под протокол опознаете.

Мы вошли в помещение, лейтенант и следователь сразу вскочили.

— Продолжайте, — махнул рукой генерал-майор, усаживаясь рядом лейтенантом. Я встал рядом и сразу указал на того парня, чей портрет вчера составлял с оператором ЭВМ.

На этом процедура опознания закончилась. Следователь и лейтенант удалились после подписания протоколов. Участников эксперимента тоже отпустили. В допросной остался только преступник и мы с Удиловым.

— Итак, Александр Иванович, теперь давайте побеседуем без протокола, — предложил Удилов.

— Побеседуем, — нимало не смущаясь, ответил преступник.

— Быков Александр Иванович, сорок девятого года рождения. Бывший сотрудник Комитета государственной безопасности, уволены в звании старшего лейтенанта. Что же подвигло вас на убийство адвоката Окуня? — Удилов спрашивал, а я старался не упустить ни одной мысли Быкова.

— А я вам не буду отвечать, — Быков откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и с вызовом взглянул на Вадима Николаевича. — Я соглашусь говорить только в присутствии полковника, который поручил мне задание. Пешкой в ваших грязных генеральских играх я не хочу быть, и не буду.

— Полковника? — с интересом переспросил Удилов. — Ну что ж, хорошо, тогда назовите мне фамилию этого полковника, чтобы мы могли его пригласить.

— Медведев Владимир Тимофеевич, начальник управления собственной безопасности, — отчеканил Быков.