Глава 13

Я бегом бросился одеваться. Позади раздался сонный голос жены:

— Ты серьезно, Володя? Ночь на дворе… Может, подождет до утра?

— Прости, Светик, никак не подождет, — с трудом удалось, сдерживая возбуждение, говорить шепотом. — Ты спи, все нормально… Дело, конечно, очень важное, но не опасное, будь спокойна…

— Ну если ты клянешься, что не опасное… — она снова легла, закрыла глаза и отвернулась к стене.

Как хорошо, что Светлана уже давно привыкла ничего не расспрашивать о работе Медведева. Понимающая и любящая жена, стойко терпящая все эти ночные побудки и прочие неприятные нюансы нелегкой работы мужа.

Натянул рубашку, торопливо застегнул пуговицы. Вместо костюма — джинсы и теплый домашний свитер. Поцеловав жену, обулся, набросил пальто и вышел из квартиры, тихонько притворив за собой дверь.

На лестничной клетке было холодно и темно. Вроде бы и подъезд элитный, но рачительный консьерж, видимо, экономил по ночам электричество. А «умные» лампы с датчиками, реагирующими на движение, придумают еще не скоро. Но спускаться в темноте я не собирался — все-таки нащупал выключатель, врубил свет на лестнице. Каждый шаг по ступенькам гулко отдавался в тишине ночи. Правда, дремавший на своем месте консьерж так и не проснулся, когда я прошел мимо.

Во дворе тоже стояла тишина, только где-то далеко мяукала кошка. Под ногами хрустел наметенный за вечер снег. Ласточка дожидалась у подъезда, тоже засыпанная снегом, а потому пришлось потратить минут пятнадцать, пока расчистил. Прогрел двигатель, поехал, пробираясь сквозь свежий снег, словно не на жигулях, а на арктическом вездеходе. Фары выхватили из темноты заснеженную ночную улицу, без машин и людей.

По пустым московским улицам до больницы доехал быстро.

На ступенях курил санитар. Он меня уже видел раньше, потому, узнав, поздоровался и отступил в сторону, освобождая проход.

В длинном коридоре встретили знакомые лица. Газиз, заметив меня, поднялся с лавки, шагнул навстречу. Соколов продолжил сидеть с закрытыми глазами, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. А Даня Злобин маялся у окна, то открывал, то закрывал форточку, словно не знал, куда себя деть. Все трое выглядели устало, но я знал, что мозги у всех кипят от напряжения.

— Привет, ребята, — поздоровался со всеми троими одновременно.

— Здравствуйте, Владимир Тимофеевич, — парни окружили меня, обступив с трех сторон.

— Кто сейчас с задержанным? — первым делом строго спросил я.

— В палате дежурят майор Карпов и медсестра на всякий случай, — ответил Газиз. — больше такого не повторится…

— Так что там за попытка самоубийства? Рассказывай, Газиз.

Абылгазиев засмущался — ему было невероятно стыдно за свой глупый прокол — и нехотя пояснил:

— Иглой от капельницы пытался расковырять себе вены.

— А перед этим были какие-то признаки, что решится на подобное? Хоть что-нибудь говорил?

— Нет, в том-то и дело, что совсем ничего! Наоборот молчал, как немой. Но врач говорит, что это типичное постстрессовое расстройство у него. Распереживался сильно, потом замкнулся. Что-то там у себя в голове надумал — и в результате выдал неадекватный поступок, попытку суицида.

— Как думаешь, удастся мне теперь с ним поговорить?

— Поздно… — развел руками Газиз. — Он получил успокоительное и дозу снотворного. Теперь до утра спать будет. Но перед этим, спасибо Дане… — он кивнул на Злобина, — я успел включить магнитофон и всё записать.

— Ладно. Давай тогда пока что послушаем запись. Но лучше не в коридоре, пойдемте-ка у дежурного врача спросим, не найдется ли какой свободный кабинет.

Дежурный врач, уже седой, с красными от недосыпа глазами, дремал сидя за столом, положив голову на сложенные руки. Услышав мою просьбу, ответил без колебаний:

— Товарищи, если нужна конфиденциальность, можете занять пока мой кабинет. Я как раз пока собирался проверить одного тяжелого пациента в реанимации.

— Не Азимова случайно? — беспокоясь о состоянии Марса, спросил я.

— Нет, не Азимова., но если так переживаете, то загляну и к нему.

— Спасибо вам, доктор.

Врач ушел и мы остались вчетвером в его маленьком кабинете. Белые стены, шкаф со стеклянными дверцами, закрытыми на ключ, большой деревянный стол, заваленный историями болезни. На столе настольная лампа с почти плоским жестяным абажуром. Штора на окне чуть колыхалась от сквозняка. Старые деревянные окна покрыты трещинами — эпоха стеклопакетов еще наступит не скоро.

Я попросил всех сесть. Даня с Газизом расположились на кушетке, Андрей Соколов опустился на стул. Отодвинув часть бумаг в сторону, я поставил на стол магнитофон и нажал клавишу пуска. Зажужжала лента, и в тишине раздался хриплый голос Краскова.

— Я… майор Красков Павел Сергеевич… являясь штатным сотрудником Первого отдела Пятого управления КГБ СССР… хочу заявить…

Он говорил медленно, делая паузы, будто каждое слово давалось с усилием. Иногда дыхание сбивалось, проскакивал сдавленный всхлип.

— Моя основная работа… состояла в курировании советских научно-исследовательских институтов. В тысяча девятьсот семьдесят пятом… точную дату уже не помню… состоялась моя личная встреча с зам начальника Пятого управления, Маркеловым Иваном Алексеевичем. Он сообщил… что мне придётся участвовать в совместной операции нашего управления и контрразведчиков из Первого.

Красков закашлялся, сглотнул. Послышался какой-то стук и звяканье сетки кровати, будто он ворочался или пытался сесть.

— Ни в какие подробности меня не посвящали, не тот уровень. Подозревал, что дело касалось иностранных шпионов, затесавшихся в научные круги Польской Народной Республики. Но больше ничего не знал. Мне показалось, что меня потому и пригласили — учитывая мой опыт работы с НИИ. Если бы понадобилось принять участие в какой-либо международной научной конференции, моя фамилия не вызвала бы особых подозрений, так как иногда уже мелькала в отечественных научных журналах и материалах конференций в качестве «соавтора» отдельных работ…

Красков закашлялся, потом продолжил:

— Ладно, я отвлекся… В общем, оказалось, что мой опыт с НИИ не понадобился. Работа заключалась всего лишь в курьерской доставке особых пакетов. О содержимом я ничего не знал. Более того, первые пару раз… мне показалось, что меня проверяли… Доставка явно была пустышкой. Я довольно поздно понял, что речь шла о собственной ядерной программе поляков… — пауза, тяжёлое дыхание. — Но операция никак не заканчивалась. Это меня беспокоило, конечно, ведь в последнее время мне и самому пришлось добывать определенные сведения…

— Вас не смутило, что руководство приказывает добывать секретные сведения для передачи пусть и дружественному, но иностранному государству? — впервые на записи прозвучал голос Газиза.

— Не просто смутило, я ведь даже задавал такой вопрос, прежде чем выполнять приказ! — голос Краскова сорвался на крик, затем внезапно стих, послышались всхлипы и шум дыхания. — Мне объяснили, что все согласовано на самом верху. Советское руководство не планирует мешать полякам, а собирается курировать их программу. Понимаете? Курировать!

Снова раздался какой-то стук, невнятная ругань.

— Ничего-ничего, успокойтесь… — слышался голос Газиза. — Санитарка все уберет, это не проблема…

Спустя примерно минуту Газиз спросил более четко:

— С кем была ваша последняя встреча в Варшаве? Вы ранее были знакомы с этим человеком?

Ответ Краскова сопровождался истерическим смехом — долгим, с надрывом, будто граница между откровенностью и безумием окончательно стерлась.

— Конечно же знаком! — почти что выкрикнул Красков. — Это наш новый резидент, но я знал его еще до того, как он стал «поляком».

— Подполковник Глебов, не так ли? — абсолютно невозмутимо прозвучал голос Газиза.

— Зачем вы спрашиваете, если сами всё знаете⁈ — в голосе Краскова появилась злость. — Вы ведь из УСБ! Идите к Маркелову, идите к Крючкову! Спрашивайте у них! Откуда я могу что-то знать⁈ Я простой курьер! Мне приказывало руководство — я выполнял!

Злость в голосе Краскова смешивалась с отчаянием. Снова глухой стук — будто ударил ногой или кулаком по железной раме кровати. Опять прерывистое тяжелое дыхание.

Газиз продолжал по-прежнему спокойно:

— А почему бежали и даже стреляли при задержании?

Красков почти взвыл:

— Потому что я никого из вас не знал! Ваши сотрудники не представились и не показали удостоверения, как положено! Разумеется, я им не поверил! Никто не предупреждал, что со мной будут разговаривать коллеги из КГБ. Я принял вас за врагов! Врагов!

Последние крики сорвались в хрип. На записи слышно, как он закашлялся, а потом заплакал, с рыданиями, не в силах успокоиться. Потом всё стихло. Лента ещё шуршала несколько секунд и остановилась со щелчком.

В кабинете врача повисла тишина, в которой было слышно даже, как капает вода из неисправного крана.

Я выключил магнитофон, достал кассету и положил себе в карман. В голове всё ещё звучал голос Краскова: «…я простой курьер… идите к Маркелову, идите к Крючкову…».

Прищурившись, посмотрел на ребят. На их усталых лицах отражалось понимание всей серьезности ситуации. Несмотря на то, что Красков — мелочевка, важные фамилии были названы. Вопрос, конечно, можно ли сказать, что задержанный, делая признание, был в здравом уме и трезвой памяти…

— Вот так… — задумчиво произнес я. — Дальше надо решать, как использовать это признание…

Вернулся домой уже под утро. Но небо над Москвой пока еще оставалось темным, только на востоке угадывалась едва заметная сероватая полоса будущего рассвета. Когда выбрался из машины, морозный воздух ударил в нос и защипал щеки. Люди еще спали, потому хлопок автомобильной дверцы показался слишком громким. Дворник тоже еще не начал работу, потому до крыльца добрался чуть ли не прыжками, по колено утопая в сугробах.

Ключ повернулся в замке, дверь скрипнула — вроде не так давно смазывал, но, видимо, пора это сделать снова. Я снял ботинки, повесил пальто на крючок. Прямо в коридоре снял свитер и джинсы — и только потом осторожно прошел в спальню.

Светлана лежала на боку, волосы рассыпались по подушке. Дышала ровно, глубоко. Я разделся и осторожно лег рядом, под одеяло. Приятное тепло накрыло сразу, а усталость, накопившаяся за ночь, сработала сильнее любого снотворного.

Сон пришел мгновенно — я просто провалился в пустоту и до утра уже не видел никаких сновидений.

Разбудил меня шум. Сначала в полусне почему-то подумал, что я все еще в больнице — слышались какие-то шаги в коридоре, голоса. Через секунду дошло, что звуки доносились из нашей кухни: звякнула посуда, хлопнула дверца шкафа, Светлана торопила девочек, чтобы не опоздали в школу.

Я сел на кровати, потер глаза. Голова была тяжелой, сказывались трудная ночь и недосып. Часы показывали начало восьмого.

Встал, прошёл в ванную. Душ включил на горячую, но, как обычно, пришлось подождать, пока бойлер справился с заданием. Я подставил лицо под теплые струи, прикрыл глаза. Собирался принять контрастный душ — он лучше прочих помогает проснуться и взбодриться.

Не прошло и пары минут, как в дверь постучали.

— Володя! — жена говорила громко, чтобы перекричать шум падающей воды. — Тебя к телефону!

— Кто там? — отозвался я.

— Удилов. Вадим Николаевич.

Неожиданно… — удивился я. — Давно уже Удилов не звонил в такую рань, с чего бы это… Значит, что-то произошло. Или, что тоже весьма вероятно, до него дошли новости про задержание Краскова.

— Скажи, что я как только из душа выйду, сразу ему перезвоню! — прокричал я в ответ жене.

Несколько раз включая то горячую, то ледяную воду, действительно взбодрился. В голове прояснилось. Вытерся большим махровым полотенцем, натянул свежую рубашку, вышел в коридор. Девочки уже натянули зимние сапожки и застегивали свои шубки. Радостно завопили, увидев меня, хотели броситься обниматься, но Светлана их остановила:

— А ну стоять! Девочки, вы что? Вы же обутые уже! Пойдемте, и так почти опаздываем.

— До вечера, папочка! Пока! — помахала варежкой Леночка.

— Пока, дорогие мои, до вечера…

Света, тоже уже в пальто и с сумкой в руке, послала мне воздушный поцелуй и открыла дверь. У неё сейчас своих забот хватало.

Я прошёл на кухню. Приготовил себе крепкий кофе, отпил глоток. И только после этого направился к телефону.

Сняв трубку, набрал прямой номер кабинета Удилова. Несколько долгих гудков, потом щелкнуло и голос Вадима Николаевича сообщил:

— Удилов у телефона. Слушаю.

— Здравствуйте, Вадим Николаевич. Это Медведев беспокоит. Хотели пообщаться?

— Здравствуйте, Владимир Тимофеевич. Это что у вас там творится? — произнес Удилов сухо, без лишних вступлений. — Безобразничаете, а мне ни слова не докладываете. Я, конечно, понимаю: УСБ имеет свои секреты, напрямую мне не подчиняется. Но мы же договаривались — пока вы только начинаете, держите меня в курсе. Чтобы случайно не зацепить темы, к которым у вас пока нет доступа. А шум по ним поднимать нельзя.

Я стоял в коридоре, опершись плечом о стену. Кофе остывал в кружке, которую все еще держал в другой руке. Голос у генерала был не слишком сердитый, но его раздражение все равно ощущалось.

— Так что, мы зацепили такую тему, Вадим Николаевич? — спросил я спокойно.

Удилов задумался на секунду, было слышно только его дыхание. Потом ответил:

— Приезжайте ко мне. Поговорим лично. Тут по телефону не объяснишь. А то, понимаете ли, Цвигуну уже звонил Маркелов. Он, кстати, сейчас исполняющий обязанности Бобкова. И ругался, что вы его человека чуть не застрелили. Так что приезжайте и сами расскажите мне, что там случилось.

Не дожидаясь моего ответа, он положил трубку.

Прежде, чем отправиться к Удилову, я плотно позавтракал. Благо, в сковороде на плите оставались еще теплые котлеты, а в кастрюльке — пока что не успевшие слипнуться макароны с маслом.

До Лубянки доехал без особых приключений. Поднялся на нужный этаж, коридор встретил запахом паркетного лака — видимо, освежали накануне половое покрытие. У двери с табличкой «Первый зам.председателя КГБ СССР Удилов В. Н.» стоял дежурный. Он приветственно кивнул мне и открыл дверь.

Кабинет Удилова ничуть не изменился со времени моего первого визита — он был словно законсервирован во времени, как музейный зал. Сам Вадим Николаевич сидел на высоком жестком стуле, склонившись над какими-то документами. Услышав, как я вошёл, он отложил бумаги и посмотрел прямо на меня.

— Здравствуйте, Владимир Тимофеевич, — сказал негромко. — Присаживайтесь.

Я сел на стул, стоявший напротив.

— Рассказывайте, — коротко потребовал генерал.

Я изложил всё по порядку и без утайки. Как брали Краскова, как он выстрелил, как Марс едва не погиб, как потом, в больнице, была истерика, после которой начались признания. Старался не упускать мелочей, но и не драматизировать. Просто излагал факты.

Удилов слушал молча, не перебивая. Иногда только чертил на полях чистого листа короткие штрихи карандашом. Лицо его оставалось неподвижным, но взгляд был сосредоточенный, внимательный.

Когда я закончил, он какое-то время сидел, будто переваривая услышанное. Потом убрал карандаш, откинулся на спинку кресла, переплел пальцы на груди.

— И где теперь эта кассета?

— Приказал сотрудникам сделать копии и сохранить их в нескольких разных местах, — не моргнув глазом, на всякий случай соврал я. На самом деле мы, разумеется, так и сделаем, но попозже, пока еще не успели.

— Понятно… Это правильно. Ну что ж… Дело с польской «нейтронной бомбой»… — произнес Удилов с кривой усмешкой. — Это не новость для нас.

Я удивленно вскинул брови.

— Мы заподозрили неладное ещё в семьдесят пятом, — продолжал он. — Когда Герек зачастил к французам. Выпрашивал кредиты, а разговоры велись не только о машиностроении. Польская контрразведка тогда пыталась нас убедить, что речь о чисто «энергетических проектах». Но у нас были иные сведения.

Удилов достал из ящика стола тонкую папку и, не показывая мне, продолжил:

— Наш резидент во Франции подтвердил: через французские банки проходили операции по закупке оборудования двойного назначения. Техника, которую можно применить как в мирных целях, так и для создания вооружений.

Он сказал это ровным голосом, будто речь шла о хозяйственных вопросах.

— Тогда появилась версия, что ПНР начинает разработку собственной секретной ядерной программы. И делает это при неофициальном согласии ЦРУ. Решили проверить.

Я молчал, не перебивая.

— Операция велась с ведома Андропова, — упомянув фамилию бывшего председателя КГБ, Удилов слегка поморщился. — Лично курировали её Крючков и Бобков.

— До недавнего времени, — продолжал он, — особых подозрений в нечистоплотности наших сотрудников у меня не было. Но время показало, кто есть кто. С Бобковым теперь всё ясно. А теперь вот еще и ваше расследование…

Он помолчал, положил ладонь на папку и легонько постучал по ней пальцами.

— В общем, Владимир Тимофеевич, буду докладывать Цвигуну. Нужно собирать совещание по этому поводу. Вопрос серьезный, дальше закрывать глаза на происходящее нельзя.