Глава 19

— Может сходим в столовую, перекусим? — предложил Брежнев, чтобы сменить настроение. — Володя, идешь с нами? Ты ведь с дороги?

— Я из аэропорта домой заехал. Мои девочки обещали удивить ужином. Не хочу аппетит перебивать, — ответил я, но невольно сглотнул слюну. Есть хотелось невероятно.

— Вот дома и поешь, а у нас просто закусишь, — засмеялся Леонид Ильич.

Я не стал отказываться, не в правилах Брежнева отпускать человека голодным.

В столовой уже накрыли. Мясная и овощная нарезки, небольшая корзинка со сдобой, два вида запеканки — грибная и творожная. В маленьких розетках варенье, которое Брежнев очень любил, тут же большой чайник, заботливо накрытый вафельным полотенцем, и чашки.

Едва сели за стол, как Рябенко сразу занялся запеканкой. Видимо, не один я сегодня не успел пообедать.

— А где Виктория Петровна? — поинтересовался я.

— У Гали, — ответил Леонид Ильич. — Она приболела, вот мать и беспокоится. А я радуюсь. Нет, не болезни, конечно, а тому, что она, как делом занялась, так друзья у нее другие появились. И нет больше гулянок в квартире, все столы, пол — все устлано рисунками. Вот уж не думал, что Галя так увлечется. Творческая натура, одним словом!

Леонид Ильич улыбнулся, в глазах светилась гордость за дочь:

— Как хорошо, что я тогда прислушался к тебе, Володя! Но переживал, переживал, скажу честно. Едва удержался, чтобы не поехать на комбинат и не привезти ее домой. Так что, Владимир Тимофеевич, от нас с Витей тебе сердечное родительское спасибо за совет и помощь.

Рябенко поднял бровь и подумал: «Ого! В первый раз слышу такое, чтоб Ильич Медведева по батюшке величал. Такой почёт неспроста, взлет Володькиной карьеры наверняка продолжится. Эх, а такой был хороший сотрудник у меня, даже жалко». Но вслух генерал ничего не сказал, продолжая уплетать запеканку.

— А как тебе вообще в УСБ? — как бы между делом поинтересовался Леонид Ильич. — Не скучно?

— Да вроде скучать некогда, — ответил я, разливая по чашкам индийский чай. — Но работа пока в основном с бумагами.

— Плохо, очень плохо, — нахмурился Леонид Ильич.

Рябенко прекратил жевать и непонимающе посмотрел на Генсека.

— Потенциал у тебя большой, а растрачиваешь его на перекладывание бумажек, прояснил свою реакцию Леонид Ильич. — Но я еще подумаю, что нам можно с этим сделать.

— А с реформами и кооператорами шум затих? — поинтересовался Рябенко, которому почему-то не понравилось замечание Брежнева о моем потенциале. Он подумал: «Ведь себе на замену его готовил, думал, выйду на пенсию — Медведеву сдам дела. Так нет же, потенциал, видите ли…»

— Я, Саша, по природе-то своей не реформатор, сам знаешь, — ответил Брежнев. — Просто страна в таком состоянии, что приходится что-менять. Иначе потом боком вылезет. Ты помнишь, как у Никиты-то чесалось прям, чтоб все поменять, переделать и перестроить? Вот кто хотел настоящим реформатором стать, из кожи вон лез, а получалось все больше ерунда какая-то. Совнархозы учредил, говорил, что бюрократию ликвидирует. Куда там. Вся эта бюрократия и пересела из министерств в совнархозы.

— Это да, помню… — подтвердил Рябенко. — Бюрократия неизживаема. Но главное, чтобы людям хорошо жилось, спокойно.

— Да, Саша, правильно говоришь. Главное, чтоб не считали деньги от зарплаты до зарплаты. Чтобы детство у детей было счастливым, а старость у пенсионеров спокойной. Что еще надо для счастья?

— Чтобы войны не было, — произнес я, хотя понимал, что вопрос Генсек задал чисто риторический.

— Так это само собой. Это у нас стоит первым номером. Не должны матери плакать по сыновьям, — согласился Леонид Ильич. А сам вдруг подумал об Афганистане: «Если Володя не ошибается — а он ошибается редко — то времени осталось мало. Сегодня же приглашу Примакова для беседы, пусть проконсультирует меня. И заодно Александрова-Агентова, чтоб поднял все материалы по Кабулу».

Мне эти его мысли понравились и принесли некоторое спокойствие. Если Брежнев что-то поставил на контроль, никогда не пустит дело на самотек. Будет следить, регулярно интересоваться. Посмотрим, как ситуация будет развиваться в марте–апреле. Надеюсь, обойдется…

Несмотря на совместную трапезу с Генсеком и генералом, задерживаться в Заречье я не собирался. Немного перекусил, и тут же заторопился домой. Хотелось приехать пораньше, пока дочки еще не спят.

— Леонид Ильич, спасибо за сытный… — я задумался, подыскивая слово для внеочередного приема пищи.

— Ланч, — подсказал Брежнев «иностранное» словечко. Хитро подмигнул мне и рассмеялся. — Иди уже, Володя, вижу, соскучился по семье.

Я еще раз поблагодарил, попрощался и вышел.

Николая нигде не было видно. Впрочем, для меня не составляло большой проблемы догадаться, где его искать. Первым делом направился на кухню — и не ошибся. Мой шофер сидел за столом в окружении официанток и за обе щеки наворачивал пирожные.

— Девочки, раскормите мне водителя, в кабину не влезет, — пошутил я и тут же похлопал по спине подавившегося лейтенанта Колю. — Минералки хлебни — и дуй в машину.

Я вышел первым. Николай за мной, отхлебывая на ходу воду из стеклянной бутылки с этикеткой «Боржоми».

— Прикормили, смотрю, тебя на кухне. — заметил я, когда выехали с территории дачи. — Женщины считают, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок, а ты этим бессовестно пользуешься?

Николай неловко оправдывался, а я подшучивал над ним всю оставшуюся дорогу.

На Кутузовском отпустил водителя и быстро вошел в подъезд.

Дома меня ждали с нетерпением и сразу же потащили на кухню. Увидев там большой противень с творожной запеканкой я слегка погрустнел. Но виду не подал — ел с удовольствием. Тем более, что домашняя запеканка оказалась вкуснее, чем та, которую готовили лучшие повара страны на даче Генсека.

Вечер провел в тихой, семейной обстановке, слушал «последние новости» о школе, одноклассниках и «задаваке-Лариске».

После польской командировки жизнь снова вошла в привычную колею. Ничего не нарушало спокойного ритма. Марс выздоравливал, его из нашей «тайной» больницы перевели в госпиталь КГБ. Он ворчал, что уже выписываться пора, но врачи не торопились.

— Да на мне пахать можно! Хоть сейчас лопату в руки — и в огород! — возмущался Марсель, когда мы всей командой пришли навестить его.

— Лопату и «пахать» я тебе организую, — пообещал я, — но только после выписки!

— Да ты погодь, пахать он собрался! — Соколов бухнул на тумбочку авоську с яблоками. — Тебе нормальную еду трескать только вчера разрешили!

— Точно, — согласился с тезкой Карпов. — В прошлый раз, как приезжали, еще жаловался, что смотреть не можешь на кашки.

— Ну я же татарин! Мой народ издревле привык огурцы и капусту игнорировать, а на завтрак есть мясо с мясом! — с серьезным видом ответил Марсель, заставив всех рассмеяться. Не удержавшись, он и сам засмеялся, но тут же сморщился, приложив руку к животу.

— Вот что, Марсель, давай отдыхай, — заметив его боль, сказал я. — Выздоравливай полностью и ни о чем не беспокойся. Даже когда выпишут, мы тебя первое время побережем. А то, сам понимаешь, при нашей работе всякое случается.

Когда уже вышли из госпиталя, вспомнил и спросил у ребят:

— Кстати, скоро проводы зимы. Поедете на ВДНХ?

— Я нет, у нас младший приболел, — Карпов сообщил это буднично, спокойно, но по глазам было видно, что переживает.

— А я вообще за любой кипишь, кроме голодовки, — рассмеялся Соколов. — И блинов поесть просто мечтаю! И поем. Но, извините, не на ВДНХ, а у себя в Ростове. Еду на выходные к своим.

— Не люблю я шумные мероприятия и столпотворения… — пробормотал Даня.

А Газиз ничего не ответил, так как отвлекся и даже не слышал мой вопрос. Проследил за его взглядом — нет, там не шла красивая женщина, а просто симпатяга-снегирь, усевшись на ветке, чистил перышки. Романтик наш казах, что тут скажешь.

Рутина следующих дней поглотила меня так, что я и не заметил, как закончился февраль и наступил март.

Четвертого марта, в субботу, встал рано. Отодвинул штору, выглянул в окно. На дворе кружился и падал легкий снежок. Если в конце февраля погода радовала, то в марте снова похолодало. А такж хотелось побыстрей уже настоящей весны и солнца.

— Вот, папочка, как проводим зиму, так сразу и начнется весна, — утешила меня Леночка, когда я сказал об этом за завтраком.

— Это правильно, зиму проводить надо, — поддержал дочку и спросил у Лиды:

— Лида, ты завтра с нами или у тебя другие планы?

— Лидочкины «другие планы» оказались козлом, — сообщила Танечка, а меня царапнул прозвучавший в ее словах сарказм, не слишком-то вяжущийся с юным возрастом дочери. Надо будет поговорить с Таней наедине по этому поводу.

— И она теперь абсолютно свободная, только очень несчастная, — добавила Леночка, макая блин в варенье.

Лидочка всхлипнула и выбежала из кухни.

Я вопросительно посмотрел на Светлану. Жена тяжко вздохнула, сочувственно проводив домработницу взглядом, и сообщила:

— Ее парень женится. На другой.

— Вот уж плакать точно не стоит из-за какого-то коз… — я осекся на полуслове, — из-за непорядочного человека. Значит, он ее недостоин и будет кто-то лучше.

Потому повернулся к дочкам:

— Девочки, а вам строгий выговор! Неприлично говорить в третьем лице о присутствующем при разговоре человеке.

— А Ленка не знает, что такое «третье лицо»! — надменно хмыкнула Таня, глянув на младшую сестру с превосходством. — Они этого еще не проходили по русскому языку.

Да, заноза растет еще та… Я нахмурился. Такое чувство, будто передо мной сидит уменьшенная копия покойной тещи, Валентины Ивановны. Хотя, чему удивляться, кровь — не водица, гены — та еще лотерея. А я хоть и стал посвободнее, но времени на воспитание детей все равно критически не хватает. Видимо, поговорить по этому поводу придется не только с дочками, но и с женой, и даже с Лидой. Будем вместе решать, как не допустить дальнейшего падения дочери в пучину хамства и своеволия.

Лида, видимо, стараясь отвлечься от переживаний по поводу расставания с «женихом», целый день драила квартиру до зеркального блеска. Ворчала, что зима никак не кончится и грязь летит со всех сторон. Девочки бегали по квартире и репетировали, что будут делать на гуляниях. Леночка упрашивала взять завтра санки, но я твёрдо сказал, что мы провожаем зиму, а не катаемся с горок. В общем, вся суббота прошла в предпраздничной суете и семейных посиделках на кухне и у телевизора.

В воскресенье встал я раньше всех. Сделал свои обычные утренние дела и пошел будить девочек.

— Девочки, подъём! — громко объявил я, заглянув в их комнату. — Сегодня едем на ВДНХ, зиму провожать!

Визг, топот, и две растрепанных, как домовенок Кузька, девчонки пулей понеслись в ванную. Жаль, мои дочки не знают про такого героя, мультик про Кузьку выйдет на экраны только в восьмидесятых.

Главная битва развернулась, как всегда, на выходе из квартиры. Леночка, уже настроенная на весну, капризничала у зеркала в прихожей.

— Мама, ну когда уже эти шубы снимем? — хныкала она, пока Света затягивала ремень на её белой цигейковой шубке. — Зиму провожаем, а когда шубы будем провожать и валенки?

— Скоро, — терпеливо ответила жена. — Сначала зима уходит, а потом и шуба уходит. В кладовку.

— Я её больше не надену! — с вызовом заявила Леночка.

— Конечно не наденешь, — фыркнула Таня, уже полностью собранная, она натягивала варежки. — Ты к следующему году вырастешь, и она тебе будет мала. Как в прошлом году те сапожки.

Леночка надула губы, но спорить не стала — вырасти в следующем году ей действительно хотелось. Наконец, все были готовы. Я открыл двери квартиры и скомандовал:

— Все на выход! Провожать зиму и встречать весну!

На ВДНХ приехали к десяти, гулянья были в самом разгаре. Играла музыка, выступали самодеятельные ансамбли песни и пляски. Тут же устраивали конкурсы. Над всем этим плыл умопомрачительный аромат свежеиспеченных блинов. Уже к полудню девочки «наотдыхались» так, что устали. Решили не ждать, когда будут сжигать чучело, а возвращаться домой. Завтра ведь детям в школу, а взрослым на работу.

Не успели проводить зиму, как вскоре отметили следующий праздник. Транспаранты с поздравлениями «С днем трудящихся женщин!» и «С праздником, дорогие женщины!» появились на домах и растянулись над дорогами.

К 8 марта мне, единственному мужчине в семье, пришлось озаботиться подарками для всех моих женщин, больших и маленьких. Дочкам купил книжки. Для младшей энциклопедию «Что такое? Кто такой?» второго издания. Для старшей — красивый альбом с глянцевыми страницами, очень дорогой по этим временам — десять рублей с копейками. «Западноевропейское искусство семнадцатого века». Тане такое должно понравиться, да и мы со Светланой с удовольствием полистаем. Жене купил огромный букет свежих тюльпанов — главные цветы к 8 марта. А еще, в качестве особого подарка, — маленькие золотые часики. Света будет возмущаться, что дорого, что потратил много денег, но подарок ей понравится, в этом я уверен.

Для Лиды и ее волшебной шевелюры у меня тоже был приготовлен подарок — фен «Аэлита». Не уверен, что это слабенький по мощности аппарат справится с непокорной рыжей копной Лидочки, но других у нас в Союзе пока, к сожалению, не делали. Даже «Аэлита» пока еще считалась желанной новинкой и мечтой каждой красавицы. Ведь иначе в домашних условиях волосы было вообще не высушить — сидели, опустив головы, рядом с включенными духовками. К фену прилагался специальный капюшон для сушки, который с помощью шланга с разъемом соединялся с аппаратом. Глядя на это чудо техники, я пожалел наших советских женщин и в очередной раз подумал о них с уважением и благодарностью. Все-таки это существа совершенно не с той планеты, с которой в двадцать первый век телепортировались тетки с накачанными силиконом губами и прочими гипертрофированными выпуклостями.

Только подарками я не отделался, разумеется. Утром 8 марта, как и полагается в этот день всем мужчинам нашей необъятной страны, надел фартук и встал к плите.

За завтраком Таня, вся такая важная, похвасталась:

— Пап, а нам в школе мальчики дарили блокноты и карандаши. Всем. А мне… мне один мальчик отдельно подарил!

Она вскочила со стула, убежала в детскую. Вернулась с гордым видом и показала набор для вышивания: пяльцы, нитки мулине разных цветов, и на ткани уже нанесен рисунок — белочка с грибом.

— Какая красота! — Светлана порадовалась за дочь, а потом попросила:

— Таня, сходи поторопи сестру. А то останется без завтрака.

Леночка на завтрак не пришла, а прискакала. Еще с коридора было слышно, как она громко топает и считает: «…пятьдесят шесть, пятьдесят семь…».

Я непонимающе взглянул на супругу. Она ответила на мой невысказанный вопрос:

— В их классе мальчишки отличились — подарили всем девочкам по скакалке!

— Хорошо, что не барабаны…

— Света, сможешь ли завтра поздравишь Лиду от моего имени? — попросил супругу, так как сегодня у Лидочки был выходной. — Подарок ей я приготовил.

— Обязательно, — согласилась Светлана.

Отработав четверг и пятницу, выходные провел с семьей. Никуда не ходили, провели день, занимаясь кондитерскими экспериментами, потом лопали то, что получилось. А после играли в настольные игры и смотрели телевизор.

Понедельник начался с планерки. Подведение итогов и постановка задач на следующую неделю.

Цвигун всегда вел планерку по-хамски, не изменил себе и в этот раз. Устроил сотрудникам разносы на ровном месте, «тыкал» всем и каждому, независимо от возраста и заслуг. Я читал мысли присутствующих, и все сейчас сравнивали Цвигуна с Андроповым, который никогда не позволял себе опускаться до крика.

Дошла очередь и до меня:

— Медведев, ну по поводу твоей командировки мне все ясно, хорошо поработал. Но! — он поднял указательный палец. — Помимо, так сказать, экстраординарных ситуаций, с которыми твое управление прекрасно справляется, есть текущая, плановая работа. Которую, как мне кажется, ты запустил. Имеется ряд сигналов, на которые следует отреагировать. О случаях… — он умолк, подбирая подходящее слово, — нетактичного поведения наших сотрудников. Ты понимаешь, что я имею ввиду?

— Понимаю, — я кивнул.

— Вот тебе папка, изучи её со своими орлами. На следующей планерке доложишь, как справляешься.

Цвигун едва руки не потирал от радости. Я прочел его мысли:

«Двух зайцев убью одним ударом. А если не убью, то столкну лбами так, что не будут путаться у меня под ногами».

Выходя из кабинета председателя КГБ, я испытал двойственное чувство. С одной стороны — раздражение от поведения нашего начальника, с другой — меня разъедало любопытство. О каких зайцах думал Цвигун, от кого еще он собирался избавляться?

Когда я добрался до собственного кабинета, застал почти всю нашу команду в сборе. Кроме Марселя, разумеется.

Войдя, я подошел к Даниле и положил папку на его стол.

Парень поднял взгляд, отвлекаясь от монитора, и спросил:

— Что там?

— Куча чужого дерьма, Даня, — ответил я с невеселой усмешкой. — Но разгребать её придется именно нам, к сожалению.

Андрей Карпов, услышав от меня слово «дерьмо», удивленно поднял брови. Я не ханжа, но в присутствии подчиненных стараюсь по возможности обходиться без обсценной лексики.

Я поймал его взгляд.

— Займешься предварительной оценкой ситуации? — попросил Карпова. — А Даня уже потом пусть все систематизирует.

Карпов кивнул, отложил авторучку, без лишних слов встал со своего места и подошел к нам. Развязал тесемки, открыл папку, заглянув внутрь. Глаза его пробежали по первым строкам верхнего документа, и он скривился презрительно:

— Вы правы, Владимир Тимофеевич, насчет содержания. Это анонимные доносы. Этот вот, например, на подполковника Изотова.

— Андрей, ты все-таки соберись с духом и проанализируй темы. Потом персоналии. Можешь особо не торопиться, время вообще можешь не брать в расчет, занимаясь этими жалобами.

— А ты, Даня, — повернулся я к нашему «айтишнику», — подключишься к работе, когда Андрей проведет предварительный анализ, так сказать, вводных данных. А задачу ставлю такую: разбейте всех, кто жалуется, и всех, на кого жалуются, по управлениям. И таблица должна быть такой, чтоб мы увидели, есть ли система во всей этой макулатуре.

— А в чем проблема-то? — поинтересовался Даня, потирая переносицу.

— А проблема в том, что УСБ хотят загрузить ерундой, чтоб у нас не оставалось времени на серьезные дела, — ответил я, чувствуя, как снова накатывает раздражение по поводу задания Цвигуна.

Карпов, не поднимая взгляда от бумаг, тихо, но внятно добавил:

— Но, возможно, что нашими руками хотят кого-то утопить… — он поднял на меня взгляд, и в его глазах я увидел азарт следователя, учуявшего крупную дичь. — Мне даже интересно с этим разобраться.

— Вот и прекрасно, — я вздохнул с облегчением. Самому возиться с этим «творчеством» уж точно не хотелось.

Я достал из ящика своего стола маленький фотоаппарат, положил в карман пиджака. Как начальник УСБ, я держал у себя в столе дубликаты ключей от всех кабинетов. Выбрал нужный и сунул в карман брюк.

— Абылгазиев, Соколов, вы идете со мной, — приказал ребятам.

— Куда? — хором спросили Газиз и Андрей.

— Сначала в архив. Будем ловить бумажную крысу.

— Крысу? — переспросил недоуменно Газиз. Доброе круглое лицо казаха выразило беспокойство.

— А почему нет? — вместо меня ответил ему Соколов. — Мы же, Газик, в Комитете и дезинфекторы, и отрава, и ловушка в одном лице.

Но потом все-таки и сам не справился с любопытством и, пока мы шли, спросил:

— Так что там за крыса, Владимир Тимофеич?

— Ты не поверишь, Андрей, но наша цель — что-то вроде Корейко, притаившегося в рядах КГБ.

— Подпольный миллионщик? — удивился Соколов.

— Ну, наш клиент не совсем «про деньги», но в плане хищений и накопительства ничем не уступает знаменитому персонажу.