Глава 20

Мы прошли в пятнадцатое отделение, или отдел оперативного учета, если по-старому. Оно занимало часть первого и второго этажа в здании на Лубянке.

В конце шестидесятых — начале семидесятых было построено здание Первого главного управления в Ясенево. Тогда Андропов вздохнул с облегчением и распорядился перевезти архив туда. Дело в том, что здание КГБ трещало по швам, потоки секретных документов грозили затопить Лубянку. Занимался переводом архива капитан Василий Никитич Митрохин.

Чтобы исключить утечку, папки перевозились с соблюдением всех мер предосторожности. На Лубянке документы сортировались, отбирались и упаковывались в металлические контейнеры. Делалось это в отдельном кабинете, который был предоставлен Василию Митрохину специально для этой цели. Затем контейнеры опечатывались и доставлялись в Ясенево. Там их принимал опять-таки Митрохин.

Именно ему Крючков поручил провести каталогизацию вековых секретов и обеспечить их безупречный перевод в новую штаб-квартиру. Насколько я помню, в прошлой моей реальности работа растянулась на двенадцать лет и закончится в восемьдесят четвертом. В аккурат перед выходом самого Митрохина на пенсию.

Пока же, в «альтернативном» семьдесят восьмом, горы протоколов, агентурных донесений и личных дел медленно, но верно покидали сердце Лубянки. Сам не однажды по средам наблюдал, как выносят металлические опечатанные ящики из здания и грузят их в машину.

Все было организовано правильно, но в этой системе имелся один сбой — сам Митрохин. Я не мог пройти мимо этого персонажа, так как в своей прошлой жизни, когда был Владимиром Гуляевым, много читал о нем. И просто статьи в интернете, и даже его книги, написанные в соавторстве с Кристофером Эндрю. Почему я не разобрался с этой «крысой» еще в семьдесят шестом? Просто-напросто потому, что имелись более приоритетные задачи, а Митрохин, хоть и продолжал делать свое грязное дело, не приносил особого вреда до самого развала Союза. В нынешней же реальности СССР устоит и продолжит существовать — в этом я уже не сомневался. Возможно, Митрохин в новых обстоятельствах никогда и не решится вывозить записи в Великобританию, как сделал это в 1992-м году. Но незачем проверять это предположение, если можно решить проблему превентивно. Кроме того, Митрохина я давно берег для «особого случая», и сейчас этот случай как раз наступил.

В своей прошлой жизни я видел фотографии этого архивиста. Самый обычный человек, глазу зацепиться не за что. Даже не знаю, можно ли назвать его шпионом уже сейчас? Пока у него нет выхода на иностранные спецслужбы и он даже не предпринимает никаких попыток по этому поводу. Тот же Адольф Толкачев, например, нашел способ связаться с американцами. Лично я считаю, что Митрохин психически не здоров. Ну не может нормальный человек из года в год копировать архивные дела, шифруя стенографические записи собственным уникальным кодом, разбавляя данные домыслами и фантазиями, и хранить все это в призрачной надежде на будущие дивиденды!

Остановившись в глухом углу коридора, я сказал ребятам:

— Задача такая, парни. На этой неделе капитан Митрохин, который отвечает за перевозку архива, работает здесь, на Лубянке. Следующую неделю он проведет в Ясенево, разбирая привезенный архив и микрофильмируя его. До среды у нас есть время. Андрей, если Митрохин во время обеденного перерыва вернется раньше, ты задержишь его любым способом. Но не вздумай его нечаянно «помять». Он не должен ничего заподозрить. Газиз, твоя задача — фотографировать.

Я отдал ему фотоаппарат и ключ от кабинета нашего архивариуса.

— Не трать время на лишние кадры, сфотографируй только стол, урну для бумаг и сами бумаги из урны. Главное — бумаги из урны. На столе ты у него вряд ли найдешь что-то интересное. Андрей, сможешь организовать Газизу достаточно времени?

— Да без проблем, — Соколов ухмыльнулся. — Газик, минут десять у тебя точно будет.

— Если Митрохин не пойдет на обед, то ты, Андрей, выманишь его из кабинета под любым предлогом. Только деликатно, не спугни ни в коем случае. Удачи! — пожелал им напоследок.

— А вы куда сейчас, Владимир Тимофеевич? — Газик почему-то решил, что я буду присутствовать при фотосъемке в кабинете Митрохина.

— А я к Удилову, — ответил казаху. Повернулся было уйти, но задержался еще на секунду, чтоб лишний раз предупредить:

— Да, Газиз, ты тоже не спугни нашу крысу. Ни одной бумажки на столе не должно быть сдвинуто с места. Он подозрителен, просто до паранойи. Но ты вроде парень аккуратный, поэтому в кабинет идешь ты, а не капитан Соколов.

Кивнув ребятам, быстро пошел к лестнице на второй этаж, чтобы переговорить с Удиловым.

Вадим Николаевич находился в большом шумном кабинете среди своих аналитиков. Издали завидев меня, он приветливо улыбнулся и сразу подошел.

— Владимир Тимофеевич, слушаю вас…

Но я чуть замешкался, случайно «услышав» неподалеку чьи-то мысли. Один из аналитиков думал: «Что-то часто начали секретничать Удилов и назначенец Брежнева. Не зря говорят, что Медведев — глаза и уши Леонида Ильича в Комитете. И Удилов последнее время копает под Цвигуна… Похоже, что готовятся серьезные перемены».

Я оглянулся и внимательно посмотрел на единственного человека в этом кабинете, который был в форме. На погонах общевойскового кителя сияли две большие звезды. Подполковник Изотов, вспомнил я, Алексей Петрович. В «дурдоме Удилова» он казался инородным элементом. Я снова повернулся к Удилову и ответил на его вопрос:

— Вадим Николаевич, есть время для разговора со мной? Нужен ваш совет.

— Конечно, Владимир Тимофеевич. Сам хотел побеседовать с вами.

Мы прошли в его маленький стерильный кабинет. В очередной раз отметил идеальный порядок, царивший там, и пожалел, что не могу читать мысли Удилова. Да, он вполне лоялен ко мне, но, немного узнав Вадима Николаевича за эти годы, я не обольщался, что его лояльность вытекает из человеческих симпатий ко мне. Скорее, я просто идеально вписался в одну из его систем.

— Итак, случилось что-то, что предполагает ваш интерес как начальника УСБ к моей персоне? И это вас беспокоит?

Я усмехнулся: вот кто читает мысли? Он или я? Хотя аналитика — дело такое… если не знаешь логическую цепочку, которая легла в основу анализа, вывод кажется чудом. Вспомнить, к примеру, дедукцию Шерлока Холмса и то, как был шокирован первое время Ватсон. Но после объяснения Шерлока все становилось вполне очевидным. Так теперь и меня с Удиловым.

Усмехнувшись этим своим мыслям, я произнес:

— Вы, как всегда, зрите в корень, Вадим Николаевич.

Он кивнул, улыбнулся одними уголками губ.

Мне не было смысла тратить его время, да и свое тоже, на аппаратные игры. С Удиловым я мог говорить прямо:

— Что будет, если УСБ займется одним из ваших сотрудников? Какой вред от этого будет лично вам?

— Мне? Не сильно большой, если сигнал подтвердится и будет единичным. Максимум — выговор за утрату бдительности. Но если таких выговоров накопится прилично, то возможно понижение в должности. Если бы это случилось несколько лет назад, то меня могли бы убрать с любимой работы. А сейчас, учитывая возраст, могут досрочно отправить на пенсию. Но это тоже вряд ли.

— Почему «вряд ли»? — не спешил я пояснять свой предыдущий вопрос и надеясь, что Удилов поделится собственными соображениями и заодно сообщит что-то интересное. И не ошибся — следующим комментарием Вадим Николаевич снова угодил прямо в точку:

— Цели Цвигуна просчитываются на раз-два. У Семена Кузьмича сейчас двойственное положение. С одной стороны, он даже не член ЦК, и на ближайшем пленуме планируется его избрание. Точнее — будет избран в ЦК кто-то из силовых органов. Конкурент нашего Семена Кузьмича — Цинев. Ходят слухи, что Цвигун сильно болен. Если у него будут неприятности, или же он надолго сляжет, то я стану одним из кандидатов на место Председателя Комитета. Но вот на счет моих шансов в ЦК не знаю. Здесь все зависит от Леонида Ильича.

Было приятно, что Удилов делится со мной столь откровенными соображениями. Значит, действительно доверяет. Что до здоровья Цвигуна, я помнил еще из гуляевской реальности, что история там мутная. Поначалу Семен Кузьмич действительно болел раком легких, однако еще в 1971 году академик Михаил Перельман успешно его прооперировал и спустя десять лет на медицинском консилиуме заявлял коллегам, что рецидива нет и пациент не болеет раком. В январе восемьдесят второго Цвигун покончил жизнь самоубийством, якобы не смог выдержать боли и мучений. При этом в свидетельстве о смерти зафиксировали «сердечную недостаточность». В общем, история, мягко говоря, странная. Есть над чем подумать.

— Леонид Ильич всегда оправдывает ожидания старых друзей, — заметил я, поддерживая надежды Удилова. — Но я понимаю, Вадим Николаевич, что Семена Кузьмича беспокоит ваш быстрый карьерный рост…

— А вы думаете, ваш быстрый карьерный рост его не беспокоит? — Удилов сделал ударение на слове «ваш». — Но вряд ли он будет трогать любимца Генерального секретаря. Вы уж простите, Владимир Тимофеевич, я нисколько не умаляю ваших заслуг, только озвучиваю страхи многих наших начальников, причем теми же словами, какими пользуются они сами. И сейчас складывается ситуация тоже двойственная. С одной стороны, если вы что-то раскопаете на моих подчиненных, то проблемы будут у меня. А если вы ошибетесь — то у вас.

— И что же мы будем делать? — задал я вопрос в лоб.

— Вы ведь наверняка уже имеете идеи на сей счет и хотите что-то предложить? — слегка усмехнулся Удилов.

— Мне кажется, что пока имеет смысл поступить, как махровый бюрократ, и затянуть дело по формальным причинам, — я тоже усмехнулся. — В этом случае появляется дополнительное время для маневра.

— Вот видите, мне даже советовать вам ничего не надо, сами все знаете, — вполне удовлетворившись моим ответом, кивнул Удилов.

— Кстати, Вадим Николаевич, у меня еще один вопрос. А если у Цвигуна под носом завелся шпион, и он проморгал его, что в этом случае ожидает Цвигуна? У меня есть некоторые предположения, но хотелось бы услышать и ваши.

— Видите ли, Владимир Тимофеевич, с Цвигуном не все так просто. Семену Кузьмичу обычно все сходит с рук. Он просто переведет вину на неугодных ему людей. Подозреваю, что на Маркелова и Крючкова, раз в последнее время между ними возникло некоторое недопонимание. И заодно постарается замарать Цинева. Правда, свалить Георгия Карповича у Цвигуна не получится, но, как говорится, осадочек останется.

— Да, злейшие друзья — это серьезно, — не удержался я от сарказма. — Спасибо, Вадим Николаевич за содержательные ответы.

— И вам спасибо, Владимир Тимофеевич. За содержательные вопросы, — Удилов встал, подал мне руку.

Я пожал его сухую, крепкую ладонь и вышел. Посмотрел на часы. До обеда десять минут, пока можно проверить, как дела у Карпова и Злобина.

Спустился на первый этаж, прошел в крыло, которое занимало Управление собственной безопасности. Ребята вместе сидели за одним столом. Андрей что-то диктовал Дане, тот стучал по клавишам. При моем появление оба встрепенулись, хотели встать.

— Сидите, сидите, ребята, работайте, — я махнул рукой, останавливая порыв. — Не тратьте время на все эти условности. Есть что доложить?

— Пока не слишком много. Вот, взгляните… — Даниил вывел на экран недавно созданный массив данных. — Все обращения, назовем их так, можно разделить на три группы. Первая группа — это заведомые анонимки. То есть сигналы не подписанные вообще, либо подписанные вымышленными именами. Обычно такие заявления не рассматриваются, но в нашем случае им почему-то дали ход.

— В эту группу попала и жалоба на нашего сотрудника, в которой все-таки указана фамилия отправителя, — Карпов перелистал одну из стопок бумаг перед собой и, найдя нужную, сказал:

— Это просто шедевр эпистолярного жанра. Я даже зачитаю, если позволите.

— Зачитай, раз шедевр. — согласился я.

Карпов прочистил горло и с выражением прочел:

— Довожу до вашего сведения, что гражданин Соколов Андрей Андреевич сожительствует сразу с тремя женщинами, которые посещают его в разные дни недели с целью разврата. Развратные действия подтверждаются соответствующими звуками, которые слышны всем жильцам нашей коммунальной квартиры. Подобное безобразие может продолжаться от одного-двух часов до целой ночи, до самого утра. К сожалению, мне неизвестны фамилии, имена и отчества этих гражданок, но Комитету государственной безопасности не составит труда выяснить это и установить, не являются ли они агентами иностранных разведок. Как патриот своей Родины я не могу молчать и сигнализирую в Комитет государственной безопасности. Также сообщаю о склонности гражданина Соколова к расточительному образу жизни. Он тратит деньги на дорогую рыбу, особенно копченую. Хотя, возможно, рыбу ему подносят в виде взяток', — здесь Карпов сделал паузу и, многозначительно посмотрев на меня, сказал:

— Теперь понятно вам, Владимир Тимофеевич, откуда у капитана Соколова постоянно берется эта вонючая копченая рыба?

— А ты, Андрей, оказывается, умеешь шутить, я и не надеялся уже… — рассмеялся я. — Ты говорил, жалоба кем-то подписана?

— Да, этот донос написала Евдокия Никитична Беспятова, ветеран войны и труда, тысяча девятьсот тринадцатого года рождения.

— А по совместительству давний информатор, — добавил Даня. — И даже внештатный сотрудник Комитета, согласно картотеке. Но я выяснил, что с прошлого года гражданка Беспятова состоит на учете у районного психиатра. И теперь хочу выяснить, известно ли об этом факте ее куратору. Если да, то почему он продолжает с ней сотрудничество.

— Не гони лошадей, Даниил, спешить не надо, — притушил я пыл молодого человека. — Пока только выясни имя куратора. Можешь уже сегодня поехать к гражданочке.

Я оценивающе посмотрел на Даниила и передумал:

— Хотя нет. Ты, Даня, для этой пациентки будешь недостаточно солидно выглядеть. Пусть к Беспятовой едет Андрей Карпов. Он идеально соответствует образу сотрудника КГБ в представлении обывателя.

— Как скажете… — протянул Даня не слишком-то разочарованно. Он не горел желанием знакомиться с безумными старушками и вполне был рад проводить время, стуча по клавишам ЭВМ.

— Но и ты, Даня, тоже не расслабляйся. Отправляйся к психиатру, выписка из медицинской карты этой «писательницы» уже к вечеру должна лежать у меня на столе.

— Понял, Владимир Тимофеевич.

— Вот и хорошо. А теперь вкратце расскажите ситуацию по остальным доносам.

— Остальные жалобы делятся на две группы, — доложил Карпов. — Вторая группа это…

— Подожди, дай угадаю! — я усмехнулся. — Во вторую группу вы с Даней определили доносы, в которых сообщаются факты, порочащие сотрудников аналитического отдела?

— Именно так, — кивнул Карпов и добавил:

— Я бы назвал это сведением счетов. Пока преждевременно говорить кого с кем, но после анализа выясним. Однако уже сейчас могу сообщить, что идет какая-то внутри аппаратная игра. Насколько мне известно, раньше такие дела решал сам Андропов, почему же сейчас с ними не Цвигун разбирался, а спустили к нам?

— Даже не забивай этим голову, Андрей. Это я беру на себя, — отмахнулся я и, собрав доносы на «удиловцев», забрал их к себе в отдельную чистую папку.

— А здесь у нас что? — указал я на третью стопку.

— А здесь реальные сигналы о реальных делах, которыми я бы с интересом занялся. — сообщил Карпов. — Их немного, всего семь штук. Но с ними можно работать, причем вместе со следственным управлением и экономической контрразведкой Пятого управления.

— Вот этим и займешься. Но после того, как привезешь мне протокол беседы с Беспятовой.

— Разрешите выполнять? — Карпов встал.

— Выполняйте, — я посмотрел на часы. — Только сначала поешьте, а то обед мы с вами пропустили.

Даниил и Андрей вышли из кабинета. Я обдумывал ситуацию с папкой Цвигуна, и мне было абсолютно ясно, что его подчиненные в очередной раз перестарались, не понимая, что чрезмерным усердием подставляют своего шефа. Что ж, благими намерениями, как говорится… Из ситуации с доносами я выжму максимум пользы.

Открылась дверь и в кабинет влетел как всегда жизнерадостный Соколов, за ним чинно вошел Абылгазиев.

— Есть! Получилось! Сделали! — ростовчанин просто светился. — Я даже не стал ждать обеда. Сбегал к девочкам в отдел кадров, договорился. Они по телефону вызвали Митрохина и долго-долго сверяли его данные. А я просто стоял рядом и беседовал с другой барышней из кадров.

— С которой из трех? — состроив строгую мину и еле сдерживаясь, чтоб не рассмеяться, я положил перед ним донос на «развратные действия».

Пока Соколов увлекся чтением, повернулся к Абылгазиеву:

— Газиз, прошу тебя не медлить и как можно быстрее проявить пленку.

— Уже выполняю, Владимир Тимофеевич, — не задавая лишних вопросов, ответил Газик и быстро вышел.

Я повернулся к Соколову, который уже закончил читать. На лице его читались одновремено растерянность и возмущение.

— Капитан Соколов, — строго начал я. — Почему я только сейчас узнаю, что вы живете не в общежитии КГБ, а в какой-то коммуналке? Причем узнаю это из доноса! Почему не доложил сразу, что у тебя проблемы с жильем?

— Так не было проблем… — Соколов виновато развел руками. — Мне сказали, что нет мест в общежитии, пока ремонт идет. И предложили служебное жилье — вот эту комнату. Ну я подумал, какая разница? Перекантуюсь там, пока ремонт закончится.

— Садись, пиши объяснительную. Кто предложил комнату в коммуналке тоже укажи. Заодно ФИО трех дам не забудь написать.

— Ага, дам… — проворчал Соколов, усаживаясь за стол. — Там скорее «не дам» было. Это я про подругу. Про звуки разврата эта старая кошелка врет безбожно. Один раз девушка из отдела кадров в гости заглянула, всего на часок. Мы с ней встречаемся… Второй раз сестра проездом была. А третья — жена моего коллеги из Ростова. Она с ребенком была — приехали в больницу, остановились у меня, переночевали. Пацану лет шесть, ребенок шумный, живой. Сначала он попрыгал на кровати, потом я изображал лошадку, катал его. А потом мы еще с ним в футбол погоняли в комнате. Ну и рыбы из дома — батя передал — привезли. Рыбой я, кстати, с этой старой вешалкой по-соседски поделился.

— Вот все это изложи на бумаге, — я уже не мог сдерживаться и сохранять строгий вид, а потому, чтоб не рассмеяться, поспешил выйти из кабинета.