Глава 21

Уважаемые друзья! В силу некоторых непреодолимых обстоятельств дальнейшие главы будут публиковаться с немного сниженным уровнем редактуры (который все равно будет приличным, по сравнению с большинством книг сайта). Прошу вас, если заметите какие-то неточности или ошибки, не ругаться в комментариях, а писать мне в личку. Все, что будет возможно, обязательно поправлю.

С уважением, ваш Петр Алмазный.

Правильно говорят: «хуже нет, чем ждать да догонять». Я читал досье Митрохина и время от времени поглядывал на часы. Казалось, что стрелки совсем не движутся.

Едва дождался конца рабочего дня. К половине пятого Карпов привез протокол опроса Беспятовой. Сразу за ним появился Даня, отдал мне справку от психиатра и выписку из медицинской карты соседки капитана Соколова. Газиз вошел в мой кабинет минуты через три после них. Он положил на стол стопку фотографий, рядом поставил черный пластмассовый футляр с проявленной пленкой. Я быстро просмотрел фотографии, удовлетворенно хмыкнул. Исписанные мелким, но разборчивым почерком Митрохина мятые листы бумаги, даже на фото без труда можно прочесть то, что на них написано.

Насколько я помню по своей прошлой жизни, первые годы Митрохин опасался обыска. Копировал документы, стенографируя их. Использовал для этого собственную систему стенографирования, и выносил с Лубянки, забивая бумагой ботинки, специально купленные на два размера больше. Иногда его просили показать портфель, и он открывал его для досмотра, но никогда не обыскивали. Впрочем, как и остальных работников комитета, покидающих здание в конце рабочего дня.

Но потом, понимая, что никому нет до него дела, Митрохин расслабился и обнаглел. Уже спустя два года своей работы по перевозке архива в Ясенево, он выносил просто переписанные от руки копии. Забивал ими не только ботинки, но и все карманы.

Все, что он успевал скопировать, прятал у себя в квартире, в матрас. В субботу отправлялся на дачу в Подмосковье, чтобы перенести информацию с мятых черновиков на свежую бумагу. Летом обычно брал отпуск, и тогда он ехал в свой дом в деревне, которая находилась в Пензенской области, и только там, вдалеке от Москвы, перепечатывал все, что вынес из КГБ, на машинке.

Проходных на Лубянке было три. Пост на главном входе, и два — на выходах к Детскому миру и на улицу Мясницкую. На Мясницкой ждали автобусы, которые развозили работников технических служб по домам. Без пятнадцати пять с Соколовым, Карповым и Газизом вышли к проходной, той, что выходила на Мясницкую улицу.

— Газиз, все должно быть на фото, особенно то, что мы найдем в карманах Митрохина. Ты со мной на досмотр. Архив уже опечатали и вывезли?

— Да, — ответил Соколов. — Только что.

— Отлично. Карпов, на всякий случай встань за проходной. Соколов, ты встаешь в очередь сразу за Митрохиным. Надо, чтобы наш архивариус завибрировал. Сами понимаете, что первый допрос самый важный, — напомнил я и прошел в комнату досмотра, из которой прекрасно было видно все, что происходит на проходной. Абылгазиев прошел следом, не выпуская фотоаппарат из рук. Даниил уже был там, он расположился за столом, с бумагой и авторучками, и даже начал составлять шапку протокола досмотра.

Митрохин появился в пять часов десять минут, когда основной поток людей, покидающих здание КГБ, уже иссяк. Среднего роста, среднего телосложения, обычной внешности, в очках на носу — серенький сердитый человечек.

Он уверенно направился мимо прапорщиков.

— Откройте пожалуйста портфель, — попросили его.

Архивариус спокойно поставил портфель на стол, и нажал кнопку застежки. В объемном портфеле лежали купленные в буфете булочки, бутылка лимонада «Буратино», копченая курица, завернутая в серую бумагу, сквозь которую проступали темные маслянистые пятна.

— Купил в буфете, — счел нужным пояснить Митрохин. — Могу чеки предоставить.

— Пройдемте в комнату для досмотра, — предложил прапорщик.

Митрохин дернулся и попытался отвертеться.

— Ой, извините, что-то у меня живот прихватило, — довольно натурально простонал он, сморщился и слегка согнулся. — Наверное, курица несвежая. Я у вас пока портфельчик оставлю, и отлучусь в туалет — буквально на минуту.

Он развернулся, но тут же уткнулся в мощную грудь Соколова.

— Прошу прощения, — пробормотал архивариус, попытавшись обойти Андрея — не тут-то было.

Ростовский великан крепко взял его за локоть и вежливо повторил слова прапорщика:

— Пройдемте в комнату для досмотра. — и добавил зловещим тоном:

— Товар-р-рищ Мит-рр-рохин…

В комнату для досмотра Митрохин вошел на ватных ногах. Его лицо, и без того нездорового цвета, приобрело зеленоватый оттенок. Глаза бегали, руки тряслись.

Тут же появился Карпов с понятыми — взял двух проходящих мимо работников КГБ, которые шли с работы.

— Добрый вечер, Василий Никитич, — я показал архивариусу удостоверение и попросил:

— Будьте любезны, предъявите к досмотру все, что находится у вас в карманах.

— По какому праву вы собрались меня обыскивать? — попытался возразить «несун».

— Не переживайте, это формальная процедура, проходит в рамках внутреннего расследования, — сообщил я. — Пожалуйста, покажите, что у вас находится в карманах.

— Сигареты, — он достал из кармана мятую пачку сигарет «Прима», спички, носовой платок.

— Из другого кармана, — попросил я.

Вместо того, чтобы освободить второй карман драпового пальто, Митрохин сунул руку во внутренний карман пиджака и выложил на стол служебное удостоверение.

— Пожалуйста, — проворчал он и тут же выудил из кармана брюк ключи от машины.

«Этого хватит. Не может быть, чтобы они меня вычислили. Это какая-то обычная идиотская проверка», — старался успокоить себя Митрохин. Его мысли метались из крайности в крайность: «Почему понятые? Они же не знают о моей миссии, они не могут знать о моем предназначении!», — тут же думал он.

— Снимите верхнюю одежду для досмотра, — потребовал я и кивнул Соколову.

Митрохин дернулся к выходу, уже не контролируя себя, но оказался в крепких руках майора.

Через минуту он стоял без пальто и шапки. Карпов прощупал пальто, выложил из накладных карманов на подкладке три небольших стопки бумаги. После пальто капитан занялся головным убором: он развязал тесемки цигейковой шапки-ушанки, тщательно прощупал ее и перевернул. За отворотом и подкладом шапки тоже обнаружились сложенные листы исписанной бумаги.

— Что это такое? Поясните пожалуйста, Василий Никитич, — потребовал я.

— Это… я… как бы… — проблеял Митрохин, но вдруг обрадованно вскинулся:

— Это я книгу пишу о наших доблестных чекистах, бойцах невидимого фронта!

Газиз давал понятым время взглянуть на бумаги — ровно столько, чтобы прочесть не успевали, и тут же фотографировал листы, убирая их в папку.

Сами понятые сидели с выпученными глазами. «Ничего себе, никогда бы не подумал, что Вася шпион. Такой вежливый все время, предупредительный», — думала работница архива, сухощавая женщина предпенсионного возраста в синем кримпленовом пальто с норковым воротником и в норковой же шапке-таблетке. Второй понятой — повар комитетской столовой — хмурился, негодуя: «А я ему старался побольше кусок всегда положить. И разговаривал с Васей, как с человеком, жалел его»…

В это время в допросную ворвался комендант здания на Лубянке. В руках он держал металлический контейнер для документов.

— Хорошо, успел. Вот жеж собачья должность! — Попенял он, стараясь восстановить дыхание. — Вы уж простите, Владимир Тимофеевич, что сразу после вашего звонка не прибыл.

— Все нормально. Ваша задача — зафиксировать изъятие и опечатать изъятые материалы.Так же вы берете контейнер на ответственное хранение.

Всего в одежде архивного работника нашли двадцать шесть листов бумаги, смятых и потом тщательно расправленных.

— Снимите ботинки для досмотра, — потребовал я.

Здесь даже Карпов, всегда невозмутимый и спокойный, удивленно поднял брови.

— Ботинки? — переспросил он.

— Да, капитан Карпов, — повторил я с нажимом, — проверьте ботинки гражданина Митрохина.

Из ботинок выудили несколько смятых комков бумаги, забитых в носки обуви. Так же под стельками были еще четыре листа, сложенных ровными прямоугольниками по размеру подошвы.

Всего у Митрохина изъяли тридцать четыре копии документов разной степени секретности.

Даниил закончил писать протокол, понятые расписались и были отпущены. Комендант вызвал прапорщика и они унесли опечатанный контейнер. Митрохина Соколов с Карповым повели в комнату для допросов в УСБ.

— У меня ребенок инвалид! Он без меня не может! — Кричал Митрохин, рыдая. Уже у самой двери в допросную он просто забился в истерике:

— Нет! Нет! Этого не может быть… Ненавижу, всех вас ненавижу!!! Вы мне всю жизнь сломали… — его лицо перекосила гримаса ненависти. — из-за вас мой ребенок инвалидом стал… ненавижу…

Я прошел первым. Даниил проскользнул следом и расположился за столом секретаря, разложив перед собой письменные принадлежности. Митрохина усадили напротив меня.

Подал ему стакан воды и молча ждал, когда он выпьет. Архивариус расплескал с полстакана на одежду, трясущиеся руки никак не хотели слушаться. Но успокоился он внезапно, как-то вдруг, и глянул на меня исподлобья, быстро, оценивающе.

— Василий Никитич, попрошу у вас объяснительную. Вот бумага, вот авторучка. Будьте добры, напишите, что за документы вы выносили из архива, зачем вы их выносили и кому намеревались передать? — я положил перед ним лист бумаги и обычную автоматическую ручку.

— Легко, — Митрохин усмехнулся, прищурился и открыто, как человек с чистой совестью, посмотрел мне в глаза.

«Считаешь себя самым умным? Ну-ну. Сейчас я тебе подброшу версию, которую вы всем Комитетом никогда не сможете проверить!», — подумал он и начал быстро-быстро писать, не забывая ставить знаки препинания, выдерживая абзацы и красные строки.

Он прокручивал в уме текст и я, читая мысли, ознакомился с этим текстом раньше, чем Митрохин закончил писать объяснительную. Его версия произошедшего излагалась так: «По личному устному указанию товарища Андропова Юрия Владимировича, я собирал архивные материалы для него, копировал и хранил их. Зачем это нужно было товарищу Андропову, мне неизвестно, но приказ нарушить я не мог, потому что…. Почему? Почему я не прекратил копировать документы после смерти Андропова? Спросят, почему я не пришел с этим вопросом к Цвигуну?»…

Здесь Митрохин прервался, глаза его забегали, потом он посмотрел вверх, словно в левом углу допросной, под потолком, висела подсказка. Он положил авторучку на стол, похлопал себя по карманам в поисках сигарет. Я достал из ящика письменного стола свежую пачку сигарет «Астра», толкнул ее по столу к Митрохину. Следом пустил коробок спичек. Архивариус прикурил сигарету, затянулся и с удовольствием выпустил струю дыма в сторону. Потом нехорошо усмехнулся и продолжил писать объяснительную.

«Юрий Владимирович потребовал от меня сохранения абсолютной секретности и, как я понял, документы были нужны ему для личного пользования. В цели товарища Андропова я не посвящен и его намерений в отношении скопированных мной документов я не знаю… а дальше что?.. Они устроят обыск. В квартире у меня только копии за последний месяц. Ведь чувствовал, что надо увезти, чувствовал же! Эх, жаль не получилось поехать. На даче они никогда не найдут тайников. Так что мне придется отчитаться и ответить только за те тетради, что в квартире. Отлично!», — здесь он улыбнулся, быстро закончил объяснительную и протянул ее мне.

Я взял, внимательно прочел.

— Василий Никитич, пожалуйста, напишите, когда Юрий Владимирович поручил вам снять копии с особо секретных документов и на протяжении какого времени вы это делали. Дальше укажите, какое количество документов вы скопировали, а также место их последующего хранения. — попросил задержанного.

Митрохин презрительно скривил губы:

— Список документов, с которых сняты копии, тоже предоставить? Я могу прямо сейчас перечислить их все — буквально каждую бумажку. Юрий Владимирович дал мне четкую инструкцию того, какие документы ему нужны. — Митрохин окончательно расслабился, не осталось и следа недавней истерики.

— На случай смерти Андропова вам тоже были даны четкие инструкции? — я задал закономерный вопрос.

— Да, очень четкие. Юрий Владимирович приказал, чтобы в случае его смерти, все скопированные документы были переданы Бобкову Филиппу Денисовичу, — тут же без запинки ответил Митрохин.

— Бобков уже долгое время находится в коме, — напомнил ему.

— Вы абсолютно правы, — кивнул Митрохин, не прекращая писать.

«На случай невозможности передачи копий Бобкову, Юрий Владимирович распорядился обратиться к… К кому из?.. Если уж бить, то на смерть…», — подумал Митрохин и вывел в объяснительной фамилию и должность человека, который якобы передавал ему приказы сначала Андропова, потом от Бобкова — и до того, как один умер, а второго хватил удар, и после этих прискорбных событий.

«Хитрая бестия», — подумал я, прежде чем сказать:

— Поставьте дату и подпись. До выяснения обстоятельств вы будете задержаны.

Даниил встал, положил перед Митрохиным протокол допроса.

— Прочтите, напишите «с моих слов записано верно, объяснительная, написанная мной собственноручно, прилагается», поставьте дату и подпись, — буднично произнес Даня.

Задержанный медленно и внимательно прочел протокол. Видимо на автомате поставил несколько запятых, которые пропустил мой сотрудник и неодобрительно глянув на Даню, произнес:

— Вам бы над пунктуацией поработать, молодой человек.

Наконец, подписал протокол, отбросил авторучку на стол и с вызовом посмотрел на меня. Я нажал кнопку, дверь открылась, в кабинет вошел прапорщик. Митрохина увели в камеру предварительного задержания. Я быстро вышел следом.

Решил пока не докладывать о чрезвычайном происшествии ни Удилову, ни, тем более, Цвигуну. То, как Митрохин попытался вывернуться из почти захлопнувшейся мышеловки, требовалось обдумать. Ситуация обострилась из-за его бессовестной лжи — действовать нужно быстро. И, в первую очередь, не затягивать с обыском на квартире Митрохина.

При обыске в обязательном порядке должен присутствовать следователь прокуратуры. Без него проводить следственные действия в отношении Митрохина мы не имели права. Любой дотошный адвокат в суде легко повернет такое нарушение в пользу своего клиента.

Прокурорский — пожилой, давно сотрудничающий с КГБ, человек, съел собаку на межведомственных интригах. Советник юстиции Арапов ждал меня в кабинете, о чем-то беседуя с Карповым и Соколовым.

Он был в штатском, прокурорских вообще редко видели в форме на выездах. Если бы дело касалось только внутреннего расследования, я бы не беспокоился. Но обыск в квартире — здесь действуют уже другие процессуальные нормы. А обыск был необходим.

Я поздоровался и тут же направился к вешалке за курткой. Следователь встал со стула.

— Ох, торопитесь вы, торопитесь… — вздохнул он, тем не менее, протянул мне ордер на обыск. — Человека задержали, сейчас квартиру обыщите. Понимаете же, что если ничего не найдем, я буду вынужден написать представление по поводу неправомерности ваших действий? Вы мне в течении сорока восьми часов должны предоставить неопровержимые доказательства вины гражданина Митрохина.

— Я вам их в течении сорока восьми минут предоставлю, Павел Львович, — ответил ему.

— «Я должен напомнить вам, что в прокуратуру постоянно поступают обращения граждан по поводу неправомерных действий и незаконных решений органов предварительного дознания Комитета государственной безопасности. И, более двадцати процентов подобных обращений признано обоснованными, с привлечением виновных лиц к дисциплинарной ответственности. Генеральный прокурор СССР, товарищ Руденко». — Следователь прокуратуры поднял вверх указательный палец и следующей фразой свел свой более чем непрозрачный намек к шутке:

— Это я по памяти цитирую. Но суть дела от этого не меняется.

— Для этого мы вас и пригласили, Павел Львович, чтобы вы не допустили неправомерных действий, — в тон ему ответил я, скомандовал своим:

— Ребята, по коням! — и быстрым шагом направился к выходу.

В Ясенево, где жил Митрохин, мы подъехали ровно через сорок восемь минут. Арапов посмотрел на часы и хмыкнул:

— Как в воду глядели. Со временем угадали, посмотрим, угадаете ли с доказательствами?

Я открыл дверь в подъезд и жестом пригласил его войти первым.

— Я внизу? На случай непредвиденных сюрпризов? — уточнил Соколов.

— Действуй, Андрей, — не стал возражать ему, хотя, какие могут быть сюрпризы, если в квартире только жена и страдающий полиомиелитом взрослый сын? Не на воровскую малину ведь приехали!

— Даня, пригласи понятых, — распорядился я, остановившись на площадке первого этажа.

Даниил подошел к соседней с квартирой Митрохина двери, позвонил. Никто не ответил.

— Дома нет, наверное, — Следователь прокуратуры хотел постучать в другую дверь и уже поднял руку, но дверь открылась раньше, чем он успел это сделать.

На площадку вышла матрона неопределенного возраста, в бигуди под шелковой косынкой и плюшевом халате. На ногах у нее вместо тапочек были обрезанные на манер калош валенки.

— Простите, я думала, сосед с работы вернулся, — извинилась она и хотела вернуться в квартиру, но следователь придержал ее за локоток одной рукой, а другой достал из кармана корочки и развернул перед женщиной.

— Следователь прокуратуры Арапов Павел Львович, — представился он. — А о каком соседе идет речь?

— Да вон, Васю жду, — она кивнула на дверь квартиры Митрохина. — Соседка у сына в больнице. Просила передать ключи…

— Маруся, кто там? — донеслось из глубины квартиры и за дородной дамой появился мужчина, высокий, широкоплечий, с крепким пивным животом. На нем был спортивный костюм синего цвета, с надписью СССР на груди и широкими белыми лампасами на штанинах.

— Подполковник в отставке, Широков Федор Иванович, — представился он. — В чем дело, товарищи?

— Прекрасно. Мария… — Арапов сделал паузу.

— Ильинична, — ответил за супругу Широков.

— Мария Ильинична, будьте добры, откройте двери квартиры Митрохина Василия Никитича. Также прошу вас обоих присутствовать при обыске в качестве понятых, — и Павел Львович протянул подполковнику Широкову ордер на обыск.

Соседка, охая и причитая на тему «такая хорошая семья, такой хороший человек», открыла дверь ключом.

Мы вошли. Запах тяжелый, какой бывает там, где постоянно находится больной человек. В одной комнате кровать, стол, заставленный лекарствами, инвалидная коляска возле стола. Полки с книгами, телевизор и большое окно, закрытое плотными занавесками. Зал обычный, стенка, ковер на полу и ковер на стене. Диван с одеялом, небрежно брошенным на спинку и большой подушкой. Рядом тапочки, судя по размеру — жены Митрохина. Размер тридцать седьмой, не больше. Тут же на кресле брошен домашний фланелевый халат.

Я сразу направился в третью комнату — спальню супругов Митрохиных. Здесь две кровати у стен, снова ковер на полу, ковры на стенах, шифоньер — все как у всех. Выбивались из стандартного интерьера большой двухтумбовый письменный стол, мощная настольная лампа на нем и набор луп, которому позавидует любой филателист. Тут же лежали стопки чистых школьных тетрадей в клетку.

Одна кровать заправлена ярким покрывалом, на подушках кружевная накидка. А вот вторая — почти армейский вариант. Идеально ровные углы серого байкового одеяла, почти плоская подушка. Наволочка чистая, ни морщинки. Вряд ли на этой кровати кто-то спит.

Я подошел к «армейской» кровати, сдернул постельное белье, обнажив полосатую матрасовку, застегнутую с одного края на пуговицы. Быстро расстегнул их. Карпов взялся за края матраса, я потянул ткань чехла. Когда мы сняли его, всеобщему обозрению предстали аккуратно разложенные на матрасе стопки исписанной бумаги и ровненькие ряды обычных школьных тетрадей на двенадцать листов.