Глава 6

Не могу сказать, что на новом месте работы мой режим труда и отдыха стал уже как у простого советского обывателя. Тем не менее, на выходных стали дергать заметно реже, а потому получалось проводить больше времени с семьей.

За окном стоял ясный морозный день, и солнце, отражаясь от снега, слепило глаза. Я только успел допить кофе и слопать бутерброд из батона с маслом и сыром, как из детской послышался голос Светланы:

— Володя, посмотри на это чудо. Лена сражается с колготками!

Особой паники в голосе жены не слышалось, а потому я не ринулся сломя голову на помощь моим женщинам. Вначале вымыл чашку и тарелку, а только потом пошел в детскую.

Картина, открывшаяся моим глазам, была настолько привычной, что я не удержался от улыбки. Светлана стояла на коленях перед младшей дочкой и тщетно пыталась натянуть на нее плотные шерстяные колготки. Лена топталась на месте, переминаясь с ноги на ногу и недовольно морщась.

— Пап, ну скажи маме, что они колючие! — захныкала она, увидев меня. — Почему Таня может надеть штаны, а я должна эти противные колготки?

— Потому что Таня старше, а тебе в штанах будет холодно, — возразила Светлана.

Я заговорщицки подмигнул дочке и, взяв ее за руки, постарался отвлечь:

— Давай договоримся так: колготки сегодня наденешь, а я куплю тебе на катке сладкую вату. Идёт?

Лена тут же просияла и с готовностью позволила Светлане справиться с ненавистными колготками. В этот момент в комнату важно вошла старшая дочь Таня. Она уже была одета в теплый свитер, шапку с помпоном и зимние штаны, выглядя при этом почти взрослой. Таня остановилась, заложив руки за спину, и снисходительно посмотрела на младшую сестру:

— Лена, ты опять капризничаешь, как маленькая? А потом еще удивляешься, почему я всегда готова первой.

— Таня, не зазнавайся, пожалуйста, — улыбнулась Светлана, поднимаясь с пола и отряхивая колени.

Я уже натягивал на Лену маленький шерстяной свитер, как вдруг она заволновалась:

— А где мой шарф? Пап, я же без шарфа замерзну!

Светлана мгновенно стала искать шарф среди кучки вещей на диване, я же открыл шкаф и начал шарить по полкам, перебирая варежки, шапки и всё, что попадалось под руку.

— Вечно у нас что-то теряется в самый неподходящий момент! — возмутилась Светлана.

— Ну а как же без приключений? — шутливо заметил я, приподнимая старую папку с детскими рисунками. — О, а это тут откуда?

— Папа, это не шарф, это рисунки! Ищи в другом месте! — руководила поисками Леночка.

— Погоди, рисунки тоже нужная вещь, — улыбнулся я. — А вдруг и шарф где-то здесь спрятался?

Вдруг Таня, которая всё это время с важным видом наблюдала за нашими метаниями, громко сказала:

— Ну что бы вы без меня делали? Шарф у Лены под кроватью, я уже давно его увидела, просто ждала, пока вы сами найдёте.

Я присел на корточки, заглянул под кровать и действительно увидел там длинный полосатый шарф, немного покрытый пылью. Вытаскивая его, я с притворной серьезностью сказал:

— Вот уж не знаю, что бы мы без тебя делали, Таня. Ты у нас, конечно, незаменимая.

Таня с удовольствием улыбнулась, чувствуя свою важность, а Лена тут же схватила шарф и начала торопливо наматывать его на шею.

Светлана с облегчением вздохнула и сказала:

— Ну, вроде бы всё. Можно отправляться.

Когда мы вышли из подъезда, мороз ощутимо схватил за лицо и защипал щёки. Машина стояла неподалеку, покрытая тонкой пеленой инея. Я подошел к «Жигулям», открыл дверь, пропуская Светлану и девочек внутрь, а сам обошел машину и сел за руль. Двигатель завелся не с первого раза — на дворе мороз все-таки — но мало-помалу мы прогрелись и поехали.

Я глянул в зеркало заднего вида и с удовлетворением заметил «хвост» от своих. Охрана держалась на расстоянии, не привлекая внимания. Светлана и девочки ничего не заметили, и это было хорошо — им не обязательно знать, что уже практически каждый наш семейный выход в город проходит под невидимым присмотром.

— Пап, а каникулы скоро уже будут? — спросила Леночка.

— Скоро-скоро, — ответил я. — Будете отдыхать и играть сколько захотите.

Таня задумчиво добавила:

— Так уж и сколько захотите… Нам на каникулы задают кучу заданий по математике и литературе. Скучно…

— Ничего, это полезно. Вот увидите, когда вырастете, скажете спасибо вашим учителям, — нравоучительно ответила дочке Светлана.

Слушая их разговор, я вспомнил собственное детство. Но не то далекое детство сороковых, которое было у Владимира Тимофеевича, а гуляевское. Совсем другое, совершенно беззаботное, в отличие от военного и послевоенного времени. Забывшись на миг, я вдруг сказал, не задумываясь:

— А я вот помню, как на зимних каникулах мы с мальчишками во дворе играли в хоккей на коробке, которая около магазина стояла. А потом все вместе бежали к кому-то одному греться домой и, усевшись прямо на полу, смотрели «Ну, погоди!» по телевизору.

В машине на секунду воцарилась пауза. Я заметил в зеркале, что Светлана посмотрела на меня с недоумением, а Таня удивленно спросила:

— Пап, а разве сразу после войны уже было «Ну, погоди!» по телевизору?

Упс! Вот так прокол профессионального комитетчика. Что значит, потерять бдительность и максимально расслабиться в кругу семьи. Эх, тяжела все-таки доля попаданца — приходится соблюдать двойную конспирацию.

— Молодец, Танюша! — улыбнувшись, похвалил я дочку. — Быстро раскусила. А я ведь специально решил вас проверить.

— Я тоже раскусила! — закричала Леночка. — Просто сказать не успела! Танька первей влезла без очереди!

— Тихо, Лена, не кричи, — остудила Светлана пыл младшенькой. — Вот уж наш папа выдал со своими «проверками». Наверное, перепутал рабочие вопросы и наши семейные… — многозначительно глянула на меня.

Увидев этот взгляд в зеркале заднего вида, я понимающе кивнул жене и подмигнул — дескать, вас понял, больше такого не повторится!

— Володя, ты им лучше расскажи, как твои первые коньки выглядели, — усмехнулась Светлана. — Помнишь, ты говорил, что они были деревянные?

Я благодарно кивнул жене, сразу же подхватывая тему:

— Да, самые настоящие деревянные, на ремешках, еще и крепились к валенкам. Я тогда падал, наверное, чаще, чем катался. Но удовольствия было все равно много. Может даже больше, чем сейчас на самых дорогих фигурных коньках.

— А я сегодня тоже буду падать, наверное, — тихо сказала Лена, немного волнуясь.

— Будешь, конечно, но это не страшно. Главное, чтобы было весело, — подбодрил я дочку. — А мы с мамой будем рядом и обязательно поможем тебе подняться.

Примерно через полчаса мы уже были на катке. Там царила шумная и оживленная атмосфера: звучала музыка, крики и смех. Мы подошли к пункту проката коньков, где уже стояла небольшая очередь. Я получил коньки и начал помогать девочкам их надевать. Сначала Таня заявила, что «она сама», и начала старательно шнуровать ботинки, сжимая губы от усердия. Леночка же сразу протянула мне ножку, и я аккуратно зашнуровал ей коньки.

— Только, пап, не затягивай сильно, — попросила она, внимательно следя за каждым моим движением и явно волнуясь.

— Всё будет в порядке, не переживай, — успокоил я дочь.

Когда все были готовы, мы осторожно шагнули на лёд. Я так давно не катался, что с трудом удержался на ногах и тут же услышал веселый смех Светланы:

— Что, Владимир Тимофеевич, почувствовали неуверенность? Стоило бы повысить вашу профессиональную подготовку в данном виде спорта!

— Я просто проверяю прочность льда! — отшутился я, притворно возмутившись. Но тут же отвлекся, потому что Лена уже начала падать, размахивая руками. Я успел вовремя поймать её, слава богу, что сам при этом не грохнулся.

Таня тем временем попыталась отъехать подальше, но тоже не устояла. Упала, но быстро поднялась сама и снова сделала несколько решительных шагов.

— Я сама! — громко сказала она, отвергая любую помощь.

В этот момент мимо нас легко и грациозно, словно настоящая фигуристка, проскользнула Светлана. Я смотрел на жену широко открытыми глазами, совершенно не ожидая от нее такой ловкости.

— Вот уж не ожидал! — крикнул я ей вслед. — Света, а может, ты втайне от нас на секцию ходила?

Светлана лишь задорно махнула рукой и скользнула дальше, разворачиваясь в красивом пируэте.

— Мам, какая ты красивая! — восхищенно закричала Лена.

Я почувствовал себя невероятно счастливым, глядя на радостные лица своих девчонок. Вскоре мы уже смеялись над собственными падениями и неловкими попытками удержаться на льду.

Минут через десять-пятнадцать мы уже более-менее освоились. Таня вызвала меня на соревнование. Сделал вид, что стараюсь победить, я в последний момент замедлил темп и позволил дочке вырваться вперед.

— Папа, я выиграла! — радостно закричала она, радуясь своей маленькой победе.

Тем временем Лена самостоятельно проехала несколько метров и закричала так громко, что люди вокруг начали оборачиваться:

— Пап, смотри, я еду! Я сама!

После катания мы пошли в буфет — после нашего морозного веселья стакан горячего чая с лимоном оказался кстати как никогда. Мы заняли столик в углу, я заказал чай и пирожки. Себе выбрал с мясом, Светлана захотела с капустой, а дочки — с повидлом.

Едва мы получили свой заказ, как Леночка неуклюже схватила свой стакан, и чай плеснулся на стол.

— Ой, мам, пап, простите, я нечаянно! — быстро проговорила она, пытаясь вытереть чай рукавом пальто.

— Ну что за растяпа, — шутливо пожурил я ее, помогая аккуратно убрать следы «катастрофы». — Вся в папу в детстве. Я тоже вечно что-нибудь проливал и разбивал.

Быстро разобравшись с проблемой, мы принялись за еду.

— Смотри, какими взрослыми уже стали… — тихо сказал я жене, глядя на дочерей, уплетающих пирожки за обе щеки. — Даже странно иногда…

— Просто, Володенька, надо почаще дома бывать, тогда будешь меньше удивляться, что дочки взрослеют, — сказала Светлана с мягким укором.

— Стараюсь…

— И у тебя понемножку начинает получаться, — похвалила меня Светлана и вдруг чмокнула в щеку.

Когда мы выходили из буфета, на улице уже стемнело. Вокруг зажглись разноцветные гирлянды, и каток превратился в сказочную арену с переливающимися огнями, свет которых отражался от льда.

Мы медленно пошли к машине. День оказался насыщенным и полным эмоций, и теперь чувствовалась приятная усталость. Девочки ещё о чём-то тихо переговаривались, но едва мы уселись в машину и тронулись с места, как их голоса постепенно стихли. Я посмотрел в зеркало заднего вида: Лена уже спала, уютно прислонившись к плечу сестры, а Таня пыталась держаться, но глаза у неё тоже слипались.

Светлана тихо погладила мою руку:

— Сегодня был прекрасный день. Спасибо, что ты нас сюда привёз.

— Спасибо вам, что вы у меня есть, — ответил я так же тихо, чтобы не потревожить сон девочек.

На следующий день мне позвонил Рябенко и попросил заехать к Леониду Ильичу на разговор личного характера. Несмотря на то, что у меня имелись другие планы, я совершенно не расстроился. Личную связь и, уже можно сказать, даже дружбу с Брежневым терять не хотелось. И не только потому, что она выгодна для реализации моих планов по корректировке истории, но и просто потому, что я действительно привязался к Леониду Ильичу чисто по-человечески.

В кабинете у Брежнева было тепло — к калориферу наверняка не притронуться. В воздухе витал запах крепко заваренного чая.

Генсек сидел у стола вполоборота. Напротив него устроился в кресле с чашкой чая генерал Рябенко.

Я зашел, поздоровался, сел на предложенный стул. Минуту все молчали, слушали, как тикают часы.

— Ну что, Володя, — наконец сказал Леонид Ильич, не меняя позы, — рассказывай. Как она?

Он не уточнил, о ком речь, но это было и не нужно.

— Идея с простой ткачихой оказалась слишком радикальной. Я это признаю, — начал я, аккуратно подбирая слова. — Поздно в пятьдесят лет начинать так трудиться, да еще с тем багажом, что у нее был. Но если бы вопрос возник снова, я бы предложил поступить точно так же. Для Гали это был единственный честный способ выбраться из ямы, в которую она угодила. А после того как почувствовала всю тяжесть труда, вошла в ритм, приняла ответственность — это сработало.

Брежнев протяжно вздохнул. Лицо у него было усталым, но добрым — эта его человечность всегда обезоруживала.

— Да я же в упрек тебе не ставлю, Володя, — произнёс он мягко. — Ты хотел как лучше. Но и вправду поздно становиться ткачихой в пятьдесят лет, когда организм пропитый и с головой не в порядке. Половину времени на работе провела, а половину по больницам провалялась. И тем не менее… — он поднял взгляд и неожиданно улыбнулся, — я благодарен тебе, Володя. Она не только пить бросила теперь, но и человеком стала! Нашла себе применение. Ты видел её ткани?

Он потянулся к нижнему ящику стола и извлек оттуда большой пухлый конверт, перевязанный ленточкой. Развязал её, как связку писем, и разложил передо мной с десяток разноцветных лоскутков — плотный набивной ситец, гладкая вискоза, кусочек шерстяной саржи с почти невидимым мелким рисунком. Цвета были сдержанные — серо‑синий, темно‑бордовый, охра. Но рисунки… там были и волны, уходящие в диагональ, и «соты», вдруг расползающиеся в травяной орнамент, и тонкая «ёлочка», в которую вплетались силуэты птиц. На уголке каждого лоскута имелась бирка, на которой я заметил надпись «Г. Б.» и дату.

— Красиво, — согласился я, пропуская один лоскут между пальцев. — Я и эскизы украшений видел, которые она нарисовала. Знаете, Леонид Ильич, чувство стиля у неё было всегда — просто некуда было приложить, кроме как к коллекционированию западных шмоток и драгоценных безделушек. А тут получила возможность творить самой. Способность к творчеству легла на приобретенные навыки ткачихи — и страна получила отличного художественного конструктора одежды и тканей. Но самое главное — ей самой это нравится. Появился смысл в жизни.

— А с коллективом как уживается? — спросил Брежнев. — Ладить с людьми у нее никогда не получалось.

— Сначала спорила с мастером, потом сама пришла извиниться. Теперь ходит в художественную мастерскую при фабрике, делает наброски. Ей там отдельный стол поставили и график свободный оформили — так что теперь уже не у станка трудится, а полностью погружена в творчество.

— Я вот что думаю… — генерал Рябенко, до этого слушавший молча, наклонился вперед, взял другой лоскуток, провел ногтем по узору. — Раз уж Галина продемонстрировала стране показательный пример… Раз вся страна увидела, что дочь Генсека может через труд и дисциплину исправиться, почему бы не пойти дальше?

— Это ты о чем, Саша? Куда дальше? — не понял Брежнев.

— У нас ведь сейчас активно проводятся реформы, развивается малое предпринимательство. Так почему бы не создать Гале собственный кооператив? Делать модную одежду, как у этих, — он сделал неопределённый жест, — западных. Официально, по закону, с отчетностью. Да к ней очереди будут выстраиваться! И символически это сильно выглядит. Покажем, что даже родственники первых лиц работают по новым правилам.

Леонид Ильич рассмеялся, заразительно, с хрипотцой — так, что я тоже не удержался и улыбнулся.

— Ого, Саша! — сказал он, вытирая уголки глаз, — не ожидал от тебя! Ты у нас, оказывается, уже настоящим капиталистом заделался. Но не думаю, что стоит Гале уходить в частный, как там говорят, «бизнес».

Он с сарказмом выделил последнее слово. А я подумал про себя, что в двадцать первом веке оно будет самым обычным в лексиконе каждого. А самое страшное, это извиняющаяся фраза: «Ничего личного — просто бизнес».

— Согласен с Леонидом Ильичом, — поддержал я. — Дочь Генсека персона публичная. Для ее репутации и даже репутации Леонида Ильича будет лучше, чтобы она приносила пользу непосредственно государству, а не себе лично. Нам важен сам образ: человек нашел себя на службе общества, а не в поисках личной наживы. Иначе любое правильное дело будут объяснять блатом.

Генерал пожал плечами, будто и не надеялся на иное. А я прочел проскользнувшее у него в мыслях недовольство: «Что-то, Володя, ты все чаще спорить начинаешь. Никакого уважения к старшим, постоянно гнешь свою линию…».

— Механизм можно придумать и внутри государства, — решил я смягчить мысли генерала, подробнее обосновав свою позицию. — Допустим, при Доме моделей организовать экспериментальную мастерскую тканей. Отдельная линия узоров — авторская. Экспорт через «Внешпосылторг» и «Союзконтракт». Жесткий контроль качества и цены. И никакого привилегированного снабжения, пусть сама справляется. Тогда никто не скажет, что это личный проект семьи Брежневых.

— Так ведь все равно будут ругать, разве нет? — ухмыльнулся Леонид Ильич.

— Поначалу будут, — согласился я. — Но через год станут сами за ней повторять. Идеи-то у Гали хорошие. Такой уж у нас народ: сначала ругаем, потом гордимся.

Мы помолчали. Брежнев снова разложил лоскуты, глядя на них внимательно, как на карты неизвестной страны.

— Знаете, — нарушил я тишину, — в первый день, когда я её привёз на фабрику, думал: сорвется. Отойдет от станка, скажет, что руки болят, что голова раскалывается, что это все «для камеры». А она уперлась. Сорвалась позже уже, с мастером поспорила, чуть не ушла. Но потом вернулась и сказала: «Извините. Я учусь». Вот это было важнее любых обещаний.

— Упрямство у неё всегда было, это точно, — сказал Леонид Ильич. — И я теперь первый раз за много лет верю ей так, как должен верить отец дочери.

— Давайте так, — сказал он уже деловым тоном. — Кооператив не нужен. Время у нас такое, что аккуратность важнее скорости. А вот мастерскую при Доме моделей вполне можно организовать. Но тоже чтоб без фанфар. Гале надо дать должность не начальницы, а ведущего художника. Команду подберем ей хорошую. Например, устроим конкурс и привлечем победителей.

— Тогда уж чтоб никаких «Г. Б» на бирках, — добавил Рябенко по‑военному сухо. — Если уж по-советски делать, а не «под запад».

— Это даже не обсуждается, — подтвердил Брежнев. — На изделии указывается артикул, автор только в документах. Никаких «личных брендов» и никаких «спецмагазинов».

— Сделаем, — сказал генерал.

— Сделаем, — повторил я.

Брежнев собрал лоскуты обратно в конверт.

— Знаете, — сказал он, — меня часто спрашивают: «Зачем вы всё это придумали, Леонид Ильич? Зачем реформы, зачем эти ваши „малые“ дела?» А у меня есть простой ответ. Человек должен видеть смысл в своей собственной работе. Не в лозунге или чьей-то речи с трибуны, а в том, что он сам делает руками или головой. Когда смысл появляется — пропадают ненужные разговоры и лишняя злость. Вот и вся политика.