Глава 7

Длинный стол, обтянутый сукном, массивные стулья с высокими спинками — всё в зале заседаний несло отпечаток государственной важности. На стенах висели портреты Ленина и Маркса, чьи проницательные взгляды словно бы оценивали каждого из присутствующих.

Я, сидя не за столом, а на стуле у стены, снова ощущал себя не участником, а лишь наблюдателем. Но весьма заинтересованным наблюдателем, надо признать.

Атмосфера в зале витала напряженная. Люди сидели, почти не переговариваясь друг с другом, уставившись в бумаги. Лица у большинства были хмурые, у некоторых откровенно мрачные.

Я сконцентрировался, пытаясь уловить мысли тех, кто сидел за столом.

Первым ощутил беспокойство Машерова. Пётр Миронович сохранял внешнее спокойствие, внимательно листая документы, но его мысли метались. Он был озабочен тем, что заседание Политбюро начнется с критики реформ, на которые он сделал ставку в своей работе. Настолько, что на сегодняшний день прослыл чуть ли не главным реформатором Союза. И все, кто был недоволен изменениями, считали, что это Машеров «науськивает» Брежнева, забывая о том, что реформы мы с Леонидом Ильичом начали еще до того, как Машеров стал его первым замом.

Михаил Зимянин, давний противник Машерова еще со времен работы в БССР, нервно барабанил пальцами по столу. Его мысли были резкими, раздраженными: «Хватит уже этой ерунды! Машеров со своими новшествами в итоге всех нас подставит под удар. И как только Брежнев ему верит? Ведь ясно же, к чему приведут реформы, если Госплан уже страдает!»

Через несколько кресел напротив него находился Виктор Гришин, давний член Политбюро и первый секретарь Московского горкома. Он выглядел подчеркнуто расслабленным, даже лениво перелистывал какие-то страницы, однако в голове его крутилось: «Главное, чтобы Романов первым начал. Если он сумеет задать тон критике, то я подхвачу, не дам Машерову уйти от ответа. Но сам сходу на рожон не полезу…»

Сам Романов, словно почувствовав мой взгляд, чуть приподнял голову и взглянул мне прямо в глаза. Разумеется, он помнил наш разговор, но и сдаваться без боя не собирался. Слишком крепкий стержень имел этот человек, чтобы испугаться и отступить так просто, после первого же предупреждения. Сейчас он думал:

«Никаких подковерных интриг, Романов слово держит. Но раз так, то давайте начистоту. Скажу все в лицо, как думаю. Я ведь двумя руками за инновации, но не за такие же! Брежневу нужно показать, куда он тащит страну, доверившись этим авантюристам. Не остановим сейчас, потом уже не сможем…»

Наконец, я перевел взгляд на Леонида Ильича. Брежнев сидел во главе стола, но казалось, что мыслями был где-то далеко. Я не удержался и «послушал» его тоже. И действительно, Генсек, наверное, был единственным из присутствующих, кто размышлял не о предстоящем заседании, а о своей семье.

Я тихо вздохнул и оглядел зал еще раз. Остальные члены и кандидаты Политбюро, а также приглашенные гости из состава ЦК сидели в молчаливом ожидании. Даже всегда улыбчивый Шараф Рашидов выглядел серьезным и слегка ерзал на стуле. Он еще не определился, кого поддержать, и пока выжидал.

Леонид Ильич, наконец, вернулся мыслями к происходящему, оглядел всех собравшихся и произнес:

— Итак, товарищи, начинаем заседание. Слово предоставляется товарищу Романову.

Григорий Васильевич встал, поправил пиджак и с достоинством оглядел всех присутствующих за столом. Выглядел он, по сравнению с прочими членами Политбюро, очень молодо. Но это не делало его менее солидным, даже наоборот — Романов выглядел чрезвычайно импозантно. При этом в его облике не было вызова, а лишь серьезность человека, уверенного в собственной правоте. Он начал свою речь:

— Товарищи, я бы хотел прежде всего отметить, что мы не можем не видеть очевидных успехов реформ, начатых по инициативе Леонида Ильича. Магазины пополнились товарами, улучшилось снабжение, и наши граждане уже ощутили это на себе. Но вот вопрос, товарищи, какой ценой даются нам эти временные успехи?

Романов сделал паузу, взглянув на Машерова. Петр Миронович почувствовал на себе этот взгляд и машинально нахмурился. Его мысли тут же достигли меня: «Опять начинает… Хотел собственные реформы продвинуть, да не успел. Завидует теперь… Впрочем, все это предсказуемо. Хотя и слишком быстро он перешел к критике…»

Романов продолжил с нажимом:

— Да, сегодня мы имеем достаток в магазинах, но при этом темпы роста государственного сектора экономики снижаются, контроль ослабевает. Мы движемся к той черте, за которой возникает прямая угроза социалистическому устройству. Партия должна заметить опасность, пока она еще управляемая, пока мы не пошли по пути создания буржуазной прослойки, пока не родились новые миллионщики, которые не просто разбогатеют, а начнут диктовать свою волю государству. Я считаю, что эти эксперименты должны быть пересмотрены и скорректированы.

По залу прокатилась волна шепотков — одни осуждали подобные высказывания, другие соглашались и поддерживали.

— Если мы не вернем управление экономикой в руки государству, вскоре не сможем вообще ничего планировать, — продолжал Романов. — Что с того, что рынок насытился товарами народного потребления? Социализм — это не только колбаса и стиральные машины. Это прежде всего четкая, управляемая система, не допускающая анархии производства и торговли. А у нас уже появляются люди, которые считают, что государство им больше не указ.

Я услышал, как сидевший относительно недалеко от меня Мазуров скрипнул стулом, склонившись к Щербицкому, и сказал:

— Григорий Васильевич бьет по больному. Сложно будет его опровергнуть, ведь и правда кое-где перестарались уже с этими послаблениями.

Романов тем временем не сбавлял темпа:

— Товарищи, нам пора задуматься и о масштабах наших расходов. БАМ, Олимпиада… Проекты грандиозные, но их реализация требует огромных затрат. И на фоне такого напряжения экономики мы идем на рискованные эксперименты. Я призываю вас задуматься: можем ли мы позволить себе роскошь испытывать экономику на прочность, когда она и так напряжена до предела? Мы должны быть осторожнее в своих решениях, пока еще не поздно.

Он закончил свою речь и сел, на мгновение встретившись взглядом с Брежневым. Леонид Ильич не отреагировал, оставаясь внешне спокойным, но я почувствовал, как его мысли тревожно заметались, словно птицы, потревоженные внезапным шумом. Он ощутил силу слов Романова, и они его явно задели. Брежнев был обеспокоен, и эта тревога волной докатилась до меня, тоже заставив напрячься.

Как только Романов сел на место, Гришин подался вперёд и поднял руку, привлекая к себе внимание. Получив слово, говорил он сухо, отрывисто. Его голос звучал резче, чем у Романова, но каждое слово было выверено не меньше, чем у предыдущего оратора:

— Я полностью согласен с товарищем Романовым. Его тревога вполне обоснована. Сейчас мы переживаем период, который можно назвать началом «ползучей капитализации». Мы позволили себе слишком много свободы в торговле и ценообразовании, и вот уже начали появляться первые симптомы потери государственного контроля. В Москве я вижу, как растут не просто магазины и кооперативы, но и прослойка людей, мыслящих категориями прибыли, а не интересами государства. Сегодня это мелкие торговцы, а завтра мы получим вполне сформировавшуюся буржуазию, которая потребует для себя привилегий. И как мы тогда сможем остановить этот процесс?

Гришин замолчал, переведя взгляд на Машерова, и по его мыслям я почувствовал едва сдерживаемую неприязнь к человеку, которого он считал главным двигателем этих опасных новшеств: «Именно его инициативы и привели к тому, что теперь вся страна балансирует на краю капитализма».

Следом за Гришиным сразу же заговорил Зимянин. Его выступление оказалось еще более резким, и адресовано оно было напрямую Машерову:

— Я хотел бы напомнить товарищу Машерову о том, к чему привели его реформы еще в Белоруссии. Может, для Минска эксперименты с децентрализацией выглядели привлекательно, но здесь, на союзном уровне, это создает недопустимые риски. Экономикой огромной страны нельзя управлять, полагаясь на местных руководителей, которые зачастую не могут видеть всей картины целиком. Децентрализация уже дала нам ощутимые проблемы, и мы сейчас вынуждены исправлять их на ходу.

Зимянин немного повысил голос, продолжая атаку, не давая Машерову возможности перебить его:

— Посмотрите хотя бы на расходы, которые мы несем из-за таких крупных проектов, как Байкало-Амурская магистраль и Олимпиада. Мы все здесь поддерживали эти решения, потому что они были необходимы для престижа и развития страны. Но в условиях, когда государственный контроль за экономикой начинает размываться, эти расходы становятся не просто тяжелыми — они угрожают устойчивости всей нашей системы. Экономические эксперименты в нынешней ситуации — это шаг к катастрофе.

Гришин энергично закивал, соглашаясь с Зимяниным. Кулаков переглянулся с Кириленко, его мысли были осторожными: «Слишком резко, конечно. Но в целом, правильно говорят. Надо бы осторожнее быть с новшествами, мы не готовы к таким резким переменам».

Зимянин, почувствовав поддержку, закончил выступление жестко, словно ставя точку в обвинении:

— Мы не должны повторять ошибок, которые уже были сделаны на местах. И я считаю, что товарищ Машеров, при всем уважении к его заслугам, должен учитывать уроки прошлого. Нам нужно возвращаться к четкому государственному контролю и ответственному планированию. Иначе последствия могут быть непредсказуемы.

Тишина после его слов была гнетущей. Все ждали реакции самого Брежнева, не осмеливаясь продолжать накалять атмосферу. Машеров, не выдержав столь сильной атаки на себя, подавленно молчал, взгляд его был направлен вниз, и он с трудом скрывал раздражение и тревогу.

Леонид Ильич всё это время сидел молча, неподвижно уставившись в одну точку перед собой. Его лицо, обычно спокойное и добродушное, сейчас словно окаменело. Морщины вокруг глаз сделались глубже, уголки губ заметно опустились, придавая ему вид человека, измотанного долгой борьбой.

Я сосредоточился на мыслях Генсека и ощутил, насколько он подавлен. «Неужели я действительно ошибся с этими реформами? — крутилась в его голове болезненная тревога. — Ведь хотел как лучше… Как же так получилось, что мои решения подвергаются такой жесткой критике? Неужели всё напрасно, и мы действительно идем к какой-то катастрофе?»

Сомнения терзали его, Леонид Ильич тяжело вздохнул, и я ясно почувствовал, что он на грани физического и морального истощения. Напряжение, царившее в зале, казалось, поглощало его, вытягивало остатки сил, которых и так было немного. Наконец, он медленно поднял руку, прерывая затянувшееся молчание. Голос его прозвучал негромко и как-то неуверенно, устало:

— Товарищи… Я благодарен за высказанные замечания и предложения… Однако, думаю, нам стоит прерваться и продолжить обсуждение завтра.

Эти слова прозвучали неожиданно для всех. Черненко зашамкал губами, словно хотел что-то сказать, но не решался. Устинов хмурился, переглядываясь с Тихоновым. В мыслях Николая Александровича звучала обеспокоенность: «Плохи дела у Леонида Ильича, очень плохи. Не похож он на себя сегодня. Поддержать бы, да как же тут выступишь против всех сразу…»

Даже Гришин и Зимянин выглядели слегка растерянными: они явно не ожидали, что заседание так резко оборвется. Машеров, наоборот, заметно выдохнул, почувствовав, что сегодня ему удалось избежать окончательного поражения.

Брежнев тяжело поднялся со стула, опираясь руками на край стола. Это движение далось ему с трудом, и несколько человек встревоженно вскочили, желая помочь, но остановились на полпути. Леонид Ильич с трудом улыбнулся, стараясь сохранить лицо перед товарищами, и тихо произнес:

— Спасибо за понимание, товарищи. На сегодня всё. Продолжим завтра утром.

Я подошёл к Леониду Ильичу, пристально наблюдая за ним и чувствуя его внутреннее состояние — беспокойство, сомнения и горечь от осознания, что многие товарищи по Политбюро по сути выступили против него.

Сопровождая Леонида Ильича, вышел вслед за ним в коридор. Там к нему подбежал дежурный врач. В этот раз Генсек не отмахнулся, а, попросив меня подождать, отправился в комнату отдыха для быстрого обследования своего состояния здоровья.

Пользуясь паузой, я отошел к дальнему окну, чтобы немного привести в порядок мысли.

Не прошло и минуты, как ко мне приблизился Машеров. Он выглядел взволнованным, но старался держать себя в руках. Я заметил, как он быстро оглянулся по сторонам. Убедившись, что нас никто не услышит, заговорил едва слышно:

— Владимир Тимофеевич, можно вас на пару слов?

Мне не нравились такие разговоры, где нужно было понижать голос и осторожно подбирать слова, словно заговорщики. Но отказывать было неудобно.

— Конечно, Пётр Миронович, слушаю вас.

Машеров придвинулся еще ближе и начал говорить торопливо:

— Вы же видели, как сегодня всё прошло. Григорий Васильевич настроен серьёзно, его поддержка усиливается. Если сейчас Генсек поддастся этой критике, все наши начинания с реформами окажутся под угрозой. Я знаю, Владимир Тимофеевич, что вы тоже сторонник этих преобразований. И к вам Леонид Ильич прислушивается как ни к кому другому…

Я молчал, хотя внутри уже начало нарастать раздражение. Машеров был человеком умным и опытным, и всегда мне нравился своей искренностью и энергичностью. Но сейчас его тихий голос и намёки вызывали у меня странное чувство, похожее на брезгливость.

Возможно, это чувство и является главной преградой на пути к моей собственной политической карьере? Слишком уж я большой чистоплюй, стараюсь всегда быть благородным. Привык бороться с заговорами, а не самому в них участвовать. А большая политика так не делается.

Тем временем Машеров продолжал почти шёпотом, положив свою руку мне локоть:

— Если вы найдете возможность поговорить с Леонидом Ильичом приватно… Может, сумеете донести до него всю важность момента, объяснить, что отступать сейчас нельзя. Он доверяет вашему мнению, Владимир Тимофеевич. Ваше слово сейчас может оказаться решающим…

Я едва заметно вздохнул и, избегая прямого взгляда, осторожно ответил:

— Я вас услышал, Петр Миронович. Подумаю над этим предложением, но ничего конкретного обещать не могу.

— Конечно, конечно… Но вы подумайте, Владимир Тимофеевич. Момент сейчас особенный, упустить его нельзя.

Он быстро отошел, растворившись в глубине коридора, а я остался стоять, задумчиво глядя ему вслед.

Домой к Леониду Ильичу мы добрались уже в сумерках. Всю дорогу в машине Генсек сидел молча, уставившись в окно, погруженный в раздумья. Разговаривать он пока не хотел, а я, разумеется, не напрашивался.

Когда мы зашли в дом, нас встретила Виктория Петровна. Она обеспокоенно взглянула на мужа, покачала головой, но приставать к нему с расспросами не стала.

Ужин уже ждал нас в столовой: куриные паровые котлеты, картофельное пюре и зеленый горошек. Всё было невероятно вкусным, но Леонид Ильич ел без аппетита, механически. После ужина Виктория Петровна тихо ушла в другую комнату, а мы с Генсеком остались вдвоем, допивая чай с лимоном и мёдом.

Я решил воспользоваться этим моментом, чтобы все-таки поговорить с ним откровенно.

— Леонид Ильич, сегодня вы слишком устали, — начал я издалека, наблюдая, как Генсек медленно размешивает ложечкой чай. — Видимо, это заседание далось вам нелегко.

Он грустно улыбнулся и посмотрел на меня с теплотой, как на родного человека.:

— Да, Володя, нелегко… Не думал я, что так получится… Сегодня впервые за долгое время почувствовал себя беспомощным. Ты ведь знаешь, что я не боюсь критики. Но сегодня я вдруг понял, что боюсь другого… боюсь потерять контроль над страной раньше, чем успею передать ее в надежные руки.

— Леонид Ильич, контроль вы не теряете, не стоит беспокоиться на этот счет, — я постарался его утешить. — Но вы начали очень важное дело. Я понимаю сомнения товарищей, понимаю и вашу тревогу. Но поверьте, отказ от реформ сейчас будет куда опаснее, чем их продолжение. Остановка на полпути, сворачивание к старым методам управления приведет не к стабильности, а наоборот, к недовольству и хаосу. Страна может погрязнуть в застое, и последствия будут гораздо тяжелее, чем сейчас можно представить.

— Но если народ сам не хочет реформ.?

— А кто-то разве спрашивал народ? Где опросы, где статистика? Я уверен, что люди, уровень жизни которых заметно вырос за этот год, двумя руками будут поддерживать продолжение начатого курса. А недоволен ведь не народ, а те, кто хотел им править по-своему и теперь почувствовал, что в некоторых моментах теряет контроль. Это личные амбиции, Леонид Ильич. Романова, Гришина и прочих. Надо спасать народ не от реформ, а от таких вот лидеров.

— Ого, как ты жестко сказал, Володя! — Брежнев удивился моим словам настолько, что его знаменитые брови взлетели вверх. — Предлагаешь что ли половину Политбюро посадить?

— Ну почему же сразу посадить, Леонид Ильич? Я даже не предлагаю их наказывать. Товарищи просто высказали мнение, отличное от нашего. Хорошо, что открыто, а не за спиной. Для нас это даже полезно было услышать. Пока они не переступили закон, они ни в чем не виноваты.

— Тогда что же дальше делать?

Я продолжил, вдохновляясь собственными знаниями о будущем:

— Если мы не продолжим преобразования, те самые миллионщики, которых так боится Романов, всё равно появятся. Только появятся они уже на волне кризиса, стихийно и зачастую незаконно. А потом они полезут во власть. И мы уже не сумеем никак повлиять на эту «новую буржуазию», и они действительно начнут диктовать свою волю государству. Нынешние реформы — это как раз-таки способ контролировать процесс, направляя его в нужное русло, а не так называемый дикий капитализм, где каждый только и думает, как отхватить от страны кусок для себя лично.

Леонид Ильич задумался, слегка нахмурившись. Затем вздохнул облегченно и снова посмотрел на меня:

— Вот бы ты, Володя, на заседании все это сказал! Обломал бы рога этим «заговорщикам».

— Да не заговорщики они, Леонид Ильич… По крайней мере пока таких данных мы не имеем…

— А ты все о своем, о комитетском. Я ведь на другое намекаю.

— На что? — спросил я, хотя знал, что он скажет.

— Пора тебя вводить в политику, Володя. Никого не знаю, кто бы подходил лучше. Даже Машеров, которого первым замом выбрал, тебе в подметки не годится. Да и староват он для первого зама, откровенно-то говоря, шестьдесят лет уже.

— Боюсь, Леонид Ильич, политика — это не мое. Я офицер…

— А что мало у нас офицеров в Политбюро что ли? Не спорь, Володя. Если хочешь, считай, что это приказ. Ты нужен Родине. А если по-человечески хочешь, то считай, что моя личная просьба.

— Оба варианта такие, что не оставляют выбора…

— Вот и хорошо. В ближайшее время поставлю вопрос о избрании тебя в ЦК партии. Или на Внеочередном Съезде, или придумаем еще что-нибудь… Потом в кандидаты в члены Политбюро предложу. Будешь не только со мной в домашней обстановке разговаривать, но и доносить свои мысли всему руководству страны. Хорошие мысли, Володя, очень хорошие!

Я даже не знал, что на это ответить. ЦК выбирают на Съездах раз в пятилетку, прошлый был в 1976-м, будущий намечен только на 1981-й. Не знаю, как Леонид Ильич собирается протолкнуть мою кандидатуру… А ведь буквально пару часов назад, разговаривая с Машеровым, думал, насколько я не гожусь для большой политики.

Но в конце концов решил все-таки, что если бурное течение новой жизни настолько упорно несет меня в этом направлении, сопротивляться не буду. Карьеру в политике строить не собираюсь, но если придется, может эти начинания и вправду не станут лишними для моего дела «спасения СССР». В любом случае, рост до члена Политбюро — песня такая долгая, что растянется на годы. А у меня пока полно и другой работы, есть чем занять время.