Глава одиннадцатая: Санни

Утро врывается в мою спальню не ласковым солнечным светом, а ощущением тяжелого, похмелья.

Только вот выпила я вчера примерно бутылку просекко (да, не так уж мало), а болит у меня совсем не голова.

Точнее — болит все, кроме нее.

Я лежу в своей огромной кровати, запутавшись в сбитом шелке простыни и покрывала, и смотрю в потолок, пытаясь переключиться на идиотскую лепнину, как будто где-то между завитками спрятан рецепт антидота от моего поганого настроения. И самое странное — кажется, я действительно почти его вижу. Только похож он не на буковки, а на… член.

Да чтоб тебя!

Со стоном переворачиваюсь на живот, роняю лицо в подушку и прошу у Вселенной маленькую, крохотную амнезию. Свою личную. Чтобы забыть как этот гад выглядит под одеждой. Но тут же ловлю паничку — нет нет, не хочу я ничего забывать! Хочу вспоминать — и страдать!

Боже.

Я ворочаюсь, пытаясь как-то избавиться от ломоты, но это ничерта не помогает: мышцы сведены напряжением, кожа горит, а соски настолько чувствительные, что я почти сразу понимаю — переворачиваться на живот и тереться ими об ткань было максимально фиговой идеей.

Мое тело хочет секса. Так сильно, как никогда в жизни. И не просто, как гормональный всплеск в период «синих кружочков», а с вполне конкретным телом.

Мокрым, блестящим от воды, татуированным здоровенным телом бешеной псины.

До которого я могу хоть сейчас дотянуться.

Которому я себя предложила! Я — Александра Захарова, за которой ухлестывает половина мажоров столицы, предложила себя проклятому Доберману, как будто… кошка в течке. А он в ответ поржал, раздразнил мой аппетит и даже не попытался меня остановить.

Нужно было не останавливаться, Санни, нужно было посмотреть.

Боже, хотя бы посмотреть…

Я снова переворачиваюсь, на этот раз на спину, натягиваю покрывало на голову.

Детская попытка спрятаться от того, что не где-то снаружи, а торчит у меня в голове как болючая заноза.

Уже через минуту после того, как я сбежала от Аггера, от моего триумфа осталось ноль целых ноль десятых. А образовавшийся вакуум моментально заполнила нереализованная потребность сделать с ним… все. В формате «секс только для очень-очень взрослых девочек».

Хотела доказать ему, что он слабак. Хотела напомнить, в чьих руках поводок.

А в итоге почти всю ночь не спала, гоняя в голове образ голого Аггера в душе, и бездну сексуальных фантазий на тему того, как и где я хочу его грубость. И с каким бы наслаждением я заткнула его ржущий рот… ну, допустим, сев на лицо.

Отлично, Санни, ты большая «умница», что вспомнила об этом. Догадайся с трех раз, кто будет сходить с ума весь день, пытаясь представить, как бы ощущалось между ног аггерская щетина?

Я резко сажусь, свешиваю ноги с кровати, и когда ступни касаются пола, обещаю себе, что больше не буду о нем думать. Ну хотя бы пока не приведу себя в порядок — опаздывать на занятия сегодня нельзя.

Но, конечно, вспоминаю Аггера сразу же, как включаю воду и в шуме тропического душа мне чудится его хрипловатое дыхание и звуки, с которыми он лениво надрачивал у меня перед носом. Блядь, да это выглядело, как благотворительность!

«Посмотри, деточка, на то, что тебе никогда не обломится!»

***

Собираюсь я с «особенным» боевым настроением. Нарочно хожу по гардеробной, запрещая себе даже нос поворачивать в сторону приоткрытой двери между нашими комнатами. Хотя, когда понимаю, что Аггера там нет, чувствую горькое разочарование.

Разглядываю платья, прикидывая, в котором из них у меня самый соблазнительный вид. Наверное, самое время повысить ставки, если мы перешли в фазу затяжной осады? Или что между нами вообще происходит? Существует ли в природе определение для взаимной мастурбации с взаимным обломом в конце?

Я закатываю глаза, вспоминаю взгляд моего Добермана — и решаю, что сегодня он заслуживает максимально помучиться. Выбор падает на дерзкую черную кожаную мини-юбку и полупрозрачный топ, под который я намеренно надеваю черное кружевное белье. Оно просвечивает ровно настолько, чтобы это было прилично для университета, но сводило с ума любого, кто подойдет достаточно близко. Разумеется, никого настолько близко кроме Аггера, я не подпущу. Распускаю волосы, на губы наношу плампер сливочно-розового цвета — сигнал «стоп» и «опасно» в одном флаконе.

И такие же розовые босоножки в стиле «братц» от Версаче.

Отражение в зеркале выглядит, как мечта любого мужика — я готова поспорить на свой «Порше». Но выражение лица у меня тут же скисает, потому что я почти уверена — несмотря на вчерашний «спектакль в ванной», Аггер все равно будет смотреть на меня, как на неодушевленный предмет.

Я спускаюсь вниз и первым делом с облегчением выдыхаю — Дианы в гостиной нет. Я бы не выдержала услышать очередную порцию наставлений, как, когда и сколько раз я должна почесать за ухом Евсеева-младшего, чтобы он не чувствовал себя бесполезным плюшевым мишкой.

Судя по всему, отца тоже нет. Единственные звуки в доме — гул работающего моющего пылесоса и клацание садовых ножниц за окном.

Когда подхожу ближе к двери — набираю в легкие побольше воздуха, готовясь встретиться с насмешливым голубым взглядом. Аггер и раньше был небольшого мнения о моем поведении, а после вчерашнего, наверное, думает, что я предлагаю себя просто так, всем подряд. После той отповеди моей мачехи, думать как-то иначе у него просто нет шансов.

Я выхожу на крыльцо и сразу, даже не глядя вперед, натягиваю на лицо огромные, на половину лица, матовые солнцезащитные очки.

«Гелендваген» уже стоит у входа, Аггер рядом. Сегодня жарко и он снова в футболке и черных брюках — высокий, мускулистый, с этими своими татуированными руками и длинными пальцами, которые…

Я с шумом сглатываю.

Целое утро готовилась к встрече, разыгрывала сценки, как пройду мимо него с видом «не воображай себе ничего такого, пес, это была всего-лишь прихоть богатой девочки», но мое дыхание перехватывает просто от одного его вида.

Сердце сжимается — и снова распирает грудную клетку, болезненно упираясь в ребра.

Я не могу спокойно смотреть на его руки теперь, после того, как видела их совсем в другом контексте. Просто не могу, как невозможно долго смотреть на солнце, не рискуя лишиться сетчатки. От трусливого побега в дом спасает только то, что Доберман тоже в солнцезащитных очках, и я хотя бы не вижу его взгляд, а других внешних признаков того, что он вообще помнит о вчерашнем, я на его лице не наблюдаю.

Может, потому что ему все равно? Пока я развожу трагедию на три акта, Аггер просто пожевал и выплюнул. Потому что… как же он там вчера сказал? Он взрослый и видел много голых женщин. Я — просто еще одна «голая женщина», даже если доступ к моему телу такой же эксклюзив, как и пропуск в бутик «Эрмес».

Поняв, что стою и пялюсь на него слишком долго, мысленно даю себе отрезвляющую оплеуху и подхожу к машине. Он никогда не открывает для меня дверь, кроме случаев, когда мы едем на какое-то мероприятие и приходится соблюдать определенный светский протокол (да и то редкое), так что я без иллюзий берусь за ручку задней пассажирской двери.

— Доброе утро, Александра Викторовна, — слышу его голос в затылок, так близко, что чуть не шарахаюсь, снова пропустив момент, когда он успел подойти так близко. Между нами точно было несколько метров!

— Доброе, — я стараюсь, чтобы мой голос не дрожал, но получается плохо.

Дергаю ручку двери, надеясь побыстрее спрятаться в салон, хотя это все равно, что сбегать от льва в клетку с тигром. Проклятая дверь не поддается. Успеваю рвануть еще пару рез, прежде чем раздается тихий писк брелока и дверь моментальной распахивается по инерции, едва не свалив меня с ног.

Вот же… гад!

Желание залепить ему пощечину слишко велико. В доме никого нет, во дворе — тоже. Этот перформанс увидит от силы пара сотрудников, да и то, мельком. Зато я получу хоть какое-то моральное удовлетворение. Бросаю на него взгляд, воображая, как сейчас приятно вмажу — и натыкаюсь на насмешливые голубые глаза, смотрящие на меня сверху вниз с этим, ни с чем не сравнимым налетом флёра издевки. Он как будто снова напоминает, что взрослый и что мне ничем и никак не удастся его впечатлить, даже если выпрыгну из платья.

Во взгляде не просто черти — там целый шабаш, напрочь отбивающий у меня желание устраивать ему порку. Может, мой инстинкт самосохранения не слишком силен, но даже он сейчас подсказывает, что любое действие получит втрое, более сильное противодействие.

Ни злым, ни смущенным (хотя ладно, пришло время окончательно вычеркнуть эту черту из списка его качество — вчера он точно не смущался вообще ни-чего-го!) Доберман не выглядит. Он скорее похож на кота, сожравшего канарейку, оставив на потом ее самые вкусные части. Взгляд скользит по мне — медленно, текуче, но… нет, так глазами не раздевают. Скорее, выбирают место для очередной порки.

Я вздергиваю подборок, ставлю ногу на подножку этого огромного монстра (почему, боже, нужно было снова покупать такую же машину, папа?!) Прекрасно осознаю, что размер и фасон моей юбки засветят белье. И нет, мне не стыдно — он же и так видел. Пусть еще разок посмотрит — жалко, что ли? Не у него одного стыд отсох в младенчестве.

Хотя, если честно, рядом с ним мой снова воскресает. И краснею я почти постоянно.

И от его запаха, и от вида, и от собственных грязных мыслей, которые разбиваются об его каменную грудь и летят в меня рикошетом.

Аггер протягивает руку, предлагая опереться.

Смотрю на раскрытую ладонь и едва не поддаюсь, но потом вспоминаю вчерашнее — и демонстративно ее игнорю. Пыхчу, но забираюсь на сиденье сама, без его долбаной помощи. И даже ни разу не задев этого гада, как будто его вообще здесь нет. Правда, на моем языке все равно остро ощущается запах табака и мороза — и моя голова предательски плывет.

Аггер захлопывает дверь, обходит капот и садится за руль.

Мы выезжаем за ворота.

Тишина в салоне начинает убивать меня уже через минуту.

— Включи музыку, — не прошу — а требую.

Он включает, даже не удостоив меня взглядом в зеркало заднего вида.

Я вздыхаю и утыкаюсь носом в телефон. Листаю ленту, не понимая смысла ни одного сообщения и даже не пытаясь исправить ситуацию. Просто, если мои глаза не будут смотреть хоть куда-то — они будут смотреть на него.

На идеальной стриженный светлый затылок.

На перекатывающиеся под тонкой футболкой мышцы плеч, офигенные татуированные руки. И пальцы. В одной он держит сигарету, выставив руку в окно, другой — лениво рулит. Пока мы в поселке — Аггер позволяет себе побыть немного «разобранным». Но как только выедем за шлагбаум — он снова станет киборгом, который не умеет улыбаться, разговаривать и у которого отсутствуют банальные человеческие потребности.

— Это не то, что ты думаешь, — говорит мой рот.

Мой. Рот.

Блядь, да почему же я такая тупая?!

В зеркале заднего вида появляется любопытный голубой взгляд.

Одна бровь ползет вверх, подстрекая.

Можно просто отмолчаться — да, трусливо, но я хотя бы не наговорю еще больше глупостей.

Но у меня же это в крови — не видеть берегов.

— Я не предлагаю себя мужчинам как подарочек, — придаю своему тону оттенки небрежности. — Просто вчера было слишком много просекко.

Отчасти, это правда — его действительно было много, и я стараюсь убедить себя в том, что если бы не количество выпитого, то меня бы никогда в жизни не потянуло на такие идиотские выходки.

— Я так и понял, — спокойно отвечает Аггер.

— Как мужчина, ты меня абсолютно не интересуешь, — продолжаю расставлять точки над «i».

Он прищуривается — кажется, черти из его глаз вот-вот полезут наружу и устроят мне персональный костер.

— Выглядишь уставшей, — игнорирует мои жалкие попытки сохранить лицо. — Плохо спала? Я слышал стоны — кошмар приснился, м?

Мои пальцы сжимают ручку сумки до побеления костяшек.

Ах ты гад!

Краска заливает щеки, шею и уши.

Растекается по плечам, заставляя ощущать себя курицей-гриль.

Да, я не могла уснуть.

Долго.

И я… позволила себе расслабиться, но я была уверена, что не издала ни звука! По крайней мере — точно не таких, которые бы он мог услышать.

Но он услышал, Санни, живи теперь с этим — твой Доберман теперь в курсе, насколько тебе на самом деле «все равно».

— Снилось, как я воспитываю одну непослушную псину, — цежу сквозь зубы. — Надеваю на нее намордник и порю!

Аггер подносит сигарету к губам.

Затягивается, лениво, уголком губы, выпускает дым в окно.

Мажет большим пальцем по нижней губе, чуть-чуть ее оттягивая.

На его щеке снова появляется издевательская ямочка.

Если бы секс можно было визуализировать — он выглядел быю как этот мужик.

Я рефлекторно сжимаю ноги, кажется, так сильно, что жалобно хрустят коленные чашечки.

— И как? — слышу его голос сквозь гул крови в ушах.

— Что?

— Получилось воспитать большую злую собаку? — Издевается — и даже не пытается сделать вид, что мои слова его задевают.

Чувствую себя маленькой болонкой, которая прыгает перед здоровенным доберманом, пытаясь укусить и напугать, а тот просто… терпит и закатывает глаза.

— Я в процессе, — фыркаю, снова смотрю в телефон. Долго, несколько секунд и даже вожу пальцем по экрану, листая ленту… пока вдруг не доходит, что экран выключен. И листаю я яркие картинки вчерашнего — но в своей голове.

— Главное в дрессировке пса, Александра Викторовна — не упустить момент, когда он начинает дрессировать тебя. — Аггер намеренно называет меня вот так, потому что по имени отчеству обращается ко мне только в присутствии третьих лиц, а когда наедине — я либо Александра, либо Санни. А со вчерашнего дня еще и «Соска».

— Чувствуется твой личный опыт, — завожусь. Отпускаю сидящее внутри напряжение, заталкиваю стыд обратно под лавку. Какого…? Я тоже могу огрызаться! — Что делать с непослушной псиной, которая не исполняет команду «место»?

— Только эту? — Доберман снова трогает губу. Снова затягивается.

Тумблер в моей голове переходит в режим «выкл».

Я подаюсь вперед, хватаюсь ладонями за его подголовник.

У тебя, Санни, совсем мозги отбило — продолжать дергать добермана за усы после вчерашнего.

Да, видимо, отбило, но мое «хочу» рядом с ним вырастает до размеров Вселенского масштаба, и у меня нет никаких моральных сил как-то этому сопротивляться.

— Еще команду «лизать», — выдыхаю прямо ему в ухо, не чувствуя ни единого угрызения совести за то, что нагло ворую эту тупую шуточку у одной из моих подруг.

Мышцы на его шее напрягаются.

Вена дергается — адски красиво. Так, что я невольно подстраиваю свое дыхание под его пульс — явно не такой бешеный, как у парней, в чью сторону я обращаю свое внимание, но все же — та-дам! — чуть более частый, чем обычно. Потому что я тоже наблюдательная.

— А как насчет команды «сосать», мелкая? — Вместо того, чтобы снова рявкнуть и поставить меня на место, Аггер просто… меня размазывает, одновременно расслабленно откидываясь на спинку сиденья и снова затягиваясь. Пока я реально пытаюсь сделать хотя бы один крохотный вдох — он слегка косит на меня взгляд, одновременно не упуская из виду и дорожное полотно. — Поучишься?

Я чувствую, как кровь в моих венах буквально за секунды превращается в концентрированный стыд.

— Ты… — Я не знаю, что именно хочу сказать. Слишком много, видимо, потому что в итоге не говорю вообще ничего.

— Что? — В его позе появляется какая-то ленивая, вальяжная небрежность, которой я раньше не видела. Он больше не похож на каменного истукана, скорее — на хищника, который, прежде чем задрать бедную овечку, решил сначала с ней поразвлечься. — Воды?

Я все еще вишу на подголовнике, пытаясь удержать маску роковой соблазнительницы, хотя руки предательски подрагивают. Напрасно я подвинулась к нему так близко — от него так вкусно пахнет, что мой мозг (его жалкие остатки) окончательно раскисает. Я полностью осознаю, что ни в одной перепалке с ним не выиграю — но, как тот Портос, «дерусь, потому что дерусь».

А еще мне нравится его голос. Очень-очень нравится.

И как улыбается этот гад — тоже. Так, что приходится вдавить пальцы в кожаную обивку подголовника, чтобы не попробовать наощупь ямочку на колючей щеке.

Мой взгляд падает на его пальцы. Длинные, татуированные, с аккуратными ногтями.

Я сглатываю, вспоминая.

Аггер снова гнет свою чертову идеальную бровь. И я, чтобы как-то спасти себя от окончательного позора, не придумываю ничего лучше, чем ткнуть взглядом в сигарету, которую он только что держал во рту.

— Дай.

— И давно ты начала курить, Александра? — Он не спешит исполнять команду.

— Только что — видишь, до чего ты меня доводишь, непослушный пес.

Аггер медлит секунду, не очень старательно пряча усмешку в уголке рта. Ту самую, от вида которой хочется расцарапать его красивое лицо — а потом целовать до потери сознания.

— Ну кто я такой, чтобы отказывать мелкой цацке.

Мне теперь даже интересно, какое прозвище он придумает для меня следующим.

Правда, любопытство тут же испаряется, стоит ему поднести сигарету к моему рту.

Я наклоняюсь, обхватываю фильтр губами, стараясь выглядеть максимально порочно и искушенно. Я в жизни не курила ничего кроме айкоса (да и его крайне редко, просто для понта, потому что курят все!), но ведь разницы с обычной сигаретой быть не должно, да?

— Осторожно, мелкая, — предупреждает Доберман, опуская взгляд на мои губы.

— Беспокоишься, что это зрелище будет стоить тебе треснувшей ширинки? — Иду ва-банк. Боже, мы практически дрочили друг при друге вчера ночью, на фоне этого шутка про его стояк — просто детский лепет.

Он ничего не отвечает, снова многозначительно растягивая губы в джокерскую улыбку.

Ему идет даже она. Вернее — особенно она.

Затяжку я делаю глубокую, жадную, прямо в легкие.

Как в кино.

Глядя ему в глаза, пока тишина момента становится адски… горячей.

И даже почти успеваю почувствовать на языке вкус триумфа, а не только эту ужасную, как будто разъедающую мой рот горечь…

Но легкие просто взрываются.

Горький едкий дым обжигает горло, словно глоток кислоты, глаза мгновенно наполняются слезами.

Я хватаю воздух громкими судорожными глотками, почти до истерики. Отшатываюсь, падаю обратно на свое сиденье и начинаю кашлять так, будто пытаюсь выплюнуть собственные внутренности.

— Господи… что это за дрянь?! Что ты мне дал?!

Машу руками, пытаясь разогнать рвущийся из легких дым, но горло дерет немилосердно. Слезы размазывают тушь (прощай, образ роковой женщины). И наверное, я красная, как помидор, и выгляжу жалко.

Сначала в меня все-таки летит маленькая бутылка с водой — я отвинчиваю крышку и пью так, словно это не минералка, а источник вечной, блин, жизни,

А когда через пару секунд сходит первая паника — слышу этот звук.

Глубокий, раскатистый, искренний смех.

Аггер ржет.

Он не просто ухмыляется. Он смеется в голос, откинув голову до упора назад.

Его плечи трясутся, грудная клетка ходит ходуном. Никогда ничего такого от него не слышала. Никогда не слышала в принципе, чтобы кто-то так смеялся. Потому что это самый живой, самый заразительный смех, который только может существовать. Эталонный образец. Начисто лишенный злости, но полный того самого мужского превосходства, которое меня бесит просто до зубного скрежета.

— Ты… ты…! — Пытаюсь прохрипеть сквозь кашель, утирая проклятые слезы, которые все никак не заканчиваются. — Перестань!

Он делает попытку успокоиться, но, глядя на мое перекошенное лицо, снова начинает хохотать.

— Не расстраивайся, Соска — с чупа-чупсом точно должно получиться!

Это последняя капля.

Мой стыд мгновенно трансформируется в ярость. Я хватаю сумочку и, не целясь, швыряю в него. Она, ожидаемо, отскакивает от его аггерского плеча, не причинив вреда.

Но жест засчитан, принят — и он возвращает его пассом очередного ржача, такого громкого, что, мне кажется, его услышали даже в проезжающем рядом «Бентли».

— Заткнись! — ору я уже своим нормальным, пусть и сиплым голосом. — Ты придурок! Ненавижу тебя! Ты специально дал мне эту гадость!

— Ты сама попросила. — Доберман кое-как справляется со смехом, хотя его все еще потряхивает. — Я хороший сотрудник, Александра Викторовна, я исполняю все капризы клиента.

На языке вертится предложение исполнить парочку моих капризов языком, но даже моя маленькая извилина в состоянии понять, что я точно пробью очередное дно.

Вот же… псина невоспитанная!

— Ты невыносимый, самовлюбленный, грубый солдафон! — Я снимаю свою тяжеленную туфлю и швыряю прямо ему в голову. Промахиваюсь — Аггер без труда ловит ее, как какой-то Леголас! Вертит в пальцах, и вместо того, чтобы вернуть мне, бросает на соседнее пассажирское сиденье — туда я дотянусь только если нырну рыбкой. — Я тебя уволю, понял?! Сегодня же! Скажу отцу, что ты пытался меня отравить — и вылетишь как пробка!

Зря я это сказала. Даже не знаю, какой эффект рассчитывала произвести, но добилась только очередной порции хохота. Как будто даже громче предыдущей.

Аггера моя истерика просто забавляет.

Пока я тут в шаге от рака легких — ему весело!

Я рычу, тянусь за второй туфлей (ну а что, не прыгать же на одной?) чтобы на этот раз точно прицелиться получше — но в моменте желание с ним воевать сходит на нет.

Потому что впервые вижу его таким расслабленным.

Живым.

Невыносимо, невозможно, самым лучшим мужчиной в мире — за чьей спиной мне безопаснее чем в швейцарском банке.

Волна острой нежности и тепла накатывает так стремительно, что застает меня врасплох.

Я испугано вжимаюсь в спинку сиденья, сглатываю новые для себя ощущения, совершенно не понимая их природу. Секс — это понятно, потрахаться с ним я согласна хоть сейчас, но это вот что сейчас было?

— Включи музыку! — требую я, скрестив руки на груди и отвернувшись к окну. — Громко! Не хочу слышать твой мерзкий смех!

— Как пожелаете, Александра Викторовна. — В его голосе слышится откровенное веселье.

Он тянется к аудиосистеме.

Я настраиваюсь услышать его обычный мрачный инди, под который он любит рулить, если я не прошу подключить свой телефон.

Но из динамиков на полной громкости взрывается попса.

Туц-туц-туц.

Знакомый до боли, прилипчивый бит Поляковой.

Я замираю, чувствуя, как мой рот раскрывается в букву «О». Серьезно, блин?!

У мрачного киборга в плейлисте есть вот такое?! А что там еще? «Салют, Вера?!»

Аггер выкручивает громкость на максимум. Машина вибрирует, басы бьют по ушам.

Он щелчком отправляет окурок в окно, кладет обе руки на руль и, глядя на дорогу, начинает… петь.

— Когда убегала от тебя без оглядки…! — Его голос, низкий, с хрипотцой, совершенно не вяжется с этой песней, но он попадает в ноты идеально. И звучит — ох, мамочки — тоже идеально!

Он подпевает громко, с чувством, пританцовывая плечами в такт.

— Шлепали шлепки, мои и пятки! Шлеп-шлеп-шлеп!

Я смотрю на него, забыв, как моргать.

Мой непрошибаемый Доберман.

Мой личный демон искушения в черной футболке.

Поет про шлепки.

И делает это с таким драйвом и внутренней свободой, что у меня отвисает челюсть.

Аггер ловит мой офигевший взгляд в зеркале и подмигивает — нагло и весело.

— Моей любви последне-е-е-ей погас уголек! — орет он, барабаня пальцами по рулю.

Он издевается. Превращает мою истерику в фарс, в комедию.

Мне должно быть обидно. Я должна кипеть и ненавидеть его еще сильнее.

Но я смотрю на его профиль, на то, как солнце играет в светлых волосах, как улыбка — настоящая широкая улыбка — меняет лицо, делая очень-очень пацанским и безумно красивым… Хотя, куда уж красивее?

Тебя охраняет боженька, Санни, точно.

Внутри меня лопается какой-то тугой пузырь напряжения, который давил на грудь последние недели. Ответный смех прорывается наружу сам собой. Сначала тихий, потом громче. Я расслабленно затаскиваю обе ноги на сиденье — и хохочу уже во все легкие, освобождая себя от внутренней злости, обиды, отчаяния.

Вся эта ситуация — моя размазанная тушь, его дурацкая песня и напряжение прошлой ночи — это так… странно. Но очень приятно.

Аггер видит, что я смеюсь и врубает музыку, кажется, уже на всю громкость.

— А он — обыкновенный трепач, губошлеп! — подхватываю очень бьющуюся в тему строчку, тыча в него пальцем — так, чтобы он видел мой перформанс в зеркало заднего вида

Я не выдерживаю. Адреналин, веселье и неожиданная легкость ударяют в голову лучше, чем шампанское. Я набираю воздух в грудь и ору следующий куплет вместе с ним, перекрикивая динамики:

— ЛЮБОВЬ МОЯ ПЕЧАЛЬКА, А ШЛЕПКИ ШЛЁП, ШЛЁП, ШЛЁП!

Мы орем эту дурацкую песню на два голоса, несясь по трассе в огромном черном джипе. Аггер смеется, я смеюсь, вытирая слезы, которые теперь текут не от дыма, а от смеха.

Я смотрю на него, и мое сердце затапливает тепло.

Такое огромное, всепоглощающее тепло, что мне становится до трясучки страшно.

Потому что вот этот красавчик, орущий дурацкую песню, чтобы разрядить обстановку — я дура, но не до такой степени, чтобы этого не понимать — он такой… живой, веселый, абсолютно невероятный. И хоть он как две капли воды похож на того, который большую часть времени смотрит на меня как на неодушевленный предмет охраны, они все-таки очень разные.

Один не боится быть смешным под дурацкую песню.

Другой запросто стреляет в людей.

Но у них одни и те же шрамы и татуировки.

Они одинаково пахнут.

И самое страшное, что я страшно влипла в это раздвоение личности.

Может, у меня Стокгольмский синдром?

Я поджимаю ноги, упираюсь виском в стекло, пока наше хоровое пение постепенно сходит на нет.

Ты влюбилась, Санни.

По уши, окончательно и бесповоротно.

Втрескалась в эти руки на руле.

Втюрилась в этот смех и широкую улыбку.

Я люблю все его шрамы, даже те микроскопические на фалангах, перекрытые татуировками.

— Чего притихла, мелкая? — Аггер убавляет звук, потому что песня заканчивается и он включает тягучий инди.

— Перевариваю, — стараюсь натянуть на лицо непринужденную улыбку. — Я думала, ты слушаешь только грязных патлатых парней вперемешку с похоронными маршами.

— Я полон сюрпризов, Александра, — ухмыляется Аггер.

Мне кажется или он нарочно сейчас говорит так, чтобы каждая фраза фонила двойным смыслом?

— Видали «сюрпризы» и поинтереснее, — цокаю языком. В эти игры, доберман, можно играть вдвоем.

Он снова смеется, но на этот раз спокойнее, расслабленно.

Машина замедляет ход.

Впереди показывается КПП нашего элитного поселка — шлагбаум и охрана.

Реальность приближается к нам со скоростью шестьдесят километров в час.

И Аггер меняется на глазах.

Это происходит мгновенно, как щелчок переключателя.

Улыбка исчезает с его лица, словно ее стерли ластиком. Сосредоточенная складка между бровями возвращается на место, а плечи напрягаются, принимая привычную боевую стойку.

— Пристегнись, — не просит, а приказывает, глядя на меня в зеркало заднего вида. Ждет, пока послушно щелкну ремнем безопасности и прикрывает окно. Теперь стекло отсекает нас, как будто не только от ветра и свободы, но и друг от друга.

Я смотрю на него, и мне хочется орать до хрипоты: «Нет! Вернись! Не уходи туда!».

Но я молчу.

Вместо этого достаю из сумки ручное зеркало и парой отточенных движений убираю потеки туши в уголках глаз. Я тоже надеваю свою маску, превращаюсь в капризную дочь олигарха и тупоголовую рыбку.

***

До универа мы едем практически в гробовой тишине, которая настолько резко контрастирует с нашим недавним диким хохотом, что я пару раз ловлю себя на желании проверить слух — точно ли все в порядке? Точно, потому что музыку из динамиков я слышу четко.

Я ненавижу ездить в университет, но сегодня дорога до него кажется особенно короткой.

Как будто только выехали из поселка — а «Мерседес» уже притормаживает около главного входа.

Аггер глушит мотор.

Я вздыхаю, тянусь к ручке двери, на ходу вспоминая, что одно мое розовое «копыто» превратилось в аггерский трофей и лежит на пассажирском сиденье. Что делать? Захныкать и потребовать назад? Или гордо и как ни в чем не бывало снять второй и пойти босиком? Картина того, во что после такой проходки превратятся мои пятки, уже сейчас ощущается жуткой.

Я рискую поднять на него взгляд.

Ну, отдашь или нет? У нас же вроде перемирие?

Аггер не спешит. Берет туфлю в ладонь. В его длинных пальцах она выглядит странно… и до дрожи интимно. Особенно, когда он, как бы невзначай, поглаживает тяжелый бархатный каблук.

Мой Доберман выходит из машины.

Чтобы не слишком разочаровываться, настраиваю себя на то, что он просто бросит мне туфлю с коротким предложением обуваться и выметаться на пары, на которые я уже и так почти что опоздала.

Аггер обходит капот, распахивает мою дверь, впуская в прохладный салон шум улицы и жар июньского утра.

Секунду мы снова ведем безмолвную дуэль взглядами.

— Ноги, — командует он, коротко и тихо.

— Что? — моргаю, не понимая.

— Свесь ноги, Александра. Или хочешь пойти по асфальту босиком?

Я медленно разворачиваюсь на сиденье, спуская ступни на подножку автомобиля. Одна — в босоножке, вторая — босая, с идеальным нюдовым педикюром.

Аггер присаживается передо мной на корточки.

Прямо здесь, у всех на виду, мой огромный, страшный телохранитель опускается к моим ногам. И я готова поспорить на свой все еще находящийся у него в заложниках «Порше», что ему вообще плевать, кто и что об этом думает. Боже, в этом мужике столько тестостерона, что он, кажется, может убить одним взглядом половину всех любителей порассуждать на тему «подкаблучников».

У меня перехватывает дыхание, когда берет мою босую ступню в ладонь, и контраст его шершавой кожи с моей, гладкой и разнеженной, посылает разряд тока вверх по лодыжке, прямо к бедрам.

Аггер держит мою пятку уверенно, по-хозяйски. Смахивает большим пальцем несуществующую пылинку с моей лодыжки — коротким, но обжигающим до самого женского нутра жестом.

— Золушка, — хмыкает себе под нос, но я все равно слышу.

Туфлю на мою ногу надевает медленно и аккуратно, словно я сделана из хрусталя.

От того, как поправляет ремешок, моя кровь наполняется эндорфинами и дофамином со скоростью миллиард в секунду.

Застегивает маленькую пряжку.

Я смотрю на светлый ежик волос, и едва не ломаю себе пальцы, сцепив их в замок, чтобы не поддаться искушению потрогать. Теперь я знаю, что они мягче, чем кажутся, но мне все равно хочется еще.

Он возится с застежкой дольше, чем нужно. Я это знаю, и он тоже это знает.

Татуированные пальцы касаются щиколотки.

Скользят чуть выше, к икре. Едва ощутимо и невидимо для прохожих.

Но для меня это поглаживание ощущается как секс.

Я закусываю губу, убеждая себя не стонать.

Убеждая себя не воображать, что было бы, если бы я немного поддалась вперед и раздвинула колени.

— Готово.

Аггер поднимает голову, наши лица оказываются на одном уровне, потому что я до сих пор сижу в машине, а он — на корточках передо мной. Голубой взгляд прикован к моим ногам, скользит вверх, к краю короткой юбки.

Я хочу вцепиться ему в волосы, задрать голову и увидеть — хоть бы на мгновение — что он прячет там, глубоко внутри. Снова смотрит на меня как на красивую куклу? Или…?

Он выпрямляется во весь рост, снова превращаясь в неприступную скалу. Надевает черные очки, скрывая глаза, как будто знает, что у меня на уме. Ждет, пока выйду и захлопывает дверь.

Ноги у меня просто ватные, каждый шаг отдается звоном в ушах. Ощущение фантомного тепла его пальцев на лодыжке жжется, как браслет из раскаленного метала.

Аггер идет сзади, как тень, как всегда — примерно на пару метров позади.

Мы заходим в распахнутые дубовые двери — здесь немного душно, и жар с новой силой ударяет мне в голову. А потом, когда замечаю сконцентрированные на нем взгляды, начинаю закипать от ревности.

— Можешь идти ближе? — шиплю нарочно не очень громко, чтобы не поворачивать головы и проверить, такой ли у добермана острый слух, как он недавно хвастался.

— Что-то не так? — отзывается он и, к моему огромному удовольствию, сокращает дистанцию.

— Просто… мне так спокойнее, — веду плечом, одновременно провожая выразительным «Пошли нахуй, это МОЕ!» взглядом парочку размалеванных губастых девок.

И было бы еще спокойнее, если бы ты сейчас прижал меня к своей груди и сделал все, что захочешь — у всех на виду.

Я поднимаюсь по лестнице впереди него на пару шагов.

Чувствую, как идет ровно сзади, прикрывая своими плечами вид на то, что у меня под юбкой.

Возле кабинета мы на секунду останавливаемся, я слегка заметно киваю — зачем? — и ныряю в аудиторию, сразу галопом взбираясь куда-то на галерку. Падаю на лавку — и только тогда позволяю себе выдохнуть. Воздух вырывается из легких с таким свистом, что на меня косится парочка сидящих рядом задротов.

Прикладываю ладони к полыхающим щекам.

Проклятый Аггер просто надел на меня туфлю и мазнул ладонью по ноге — не факт, что не случайно (возможно, у меня вообще случилась галлюцинация наяву?). А ощущается это так, словно мы продолжили вчерашнее, но на этот раз он все-таки меня поимел — жестко, грязно и очень сладко.

Бо-о-о-оже…

Я смотрю на свою лодыжку, чтобы убедиться, что там не остался отпечаток и мысленно разочарованно стону — ну почему нет-то?!

Я пропала. Окончательно и бесповоротно.

Пытаюсь сосредоточиться на лекции, чтобы не думать о том, что мой Доберман сидит через стенку — красивый и такой сексуальный, что на него точно обращают внимание даже старые тетки с портретов на стенах! А еще — преподши и студентки. Подходят? Пытаются знакомиться? Берут его номер телефона? А он дает?

Меня жутко злит, что у меня-то как раз его номера нет!

Почему, блин? А если на меня сейчас Теория вероятности нападет? Или вот тот придурок с соседней лавки утопит в своих слюнях?

Чтобы окончательно не поехать кукухой, занимаю руки телефоном: листаю ленту, разглядываю сторис подруг — хотя, скорее, пролистываю без интереса. Моя страница давно в тотальном затишье — мне настрого запрещено постить вообще все, но даже если бы было можно — желания делать тупые глянцевые фоточки нет и в помине.

Хм-м…

А что постит мой Доберман?

Эта мысль кажется максимально нелепой, но он же сам сказал, что полон сюрпризов? Вдруг у него есть вторая жизнь, в которой существуют мемы с котиками и мужицкие посты о «тарелочницах». От последнего меня рвет в смех — преподаватель прекращает нудеть с кафедры, и вся аудитория поворачивается в мою сторону. Я прошу прощения, натягиваю «умное лицо» и через минуту снова утыкаюсь в телефон.

Ну и как он может быть подписан? Если бы у меня была такая фамилия, я бы даже не заморачивалась с никнеймом, поэтому первым делом вбиваю в поиск Alexander Agger. Ничего. Сокращаю до Alex Agger — и снова мимо. Sasha Agger? Сашенька, блин? Ничего. Я перебираю все приходящие на ум комбинации, но это все равно, что тыкать пальцем в небо.

Ни в инсте, ни в тредс его нет. Гугл тоже ничего не знает.

Это кажется странным, потому что — ну кто в наше время живет без ТикТока, например?! Где-то же он должен постить фоточки топлес? Мысль о том, что где-то он их действительно выкладывает, но я никогда не узнаю где, и на него там пялятся всякие телки, вызывает еще один приступ злости — иррациональной, но едкой.

С трудом высидев пару, выхожу за дверь — Аггер ждет, сидя на диване, закинув ногу на ногу. Стоящая рядом молодая девка с кафедры, поправляет очки и что-то увлеченно ему чешет. Я становлюсь рядом, обрушиваясь на нее всей мощью своего «лука» на десяток тысяч евро и парфюмом в цену ее годовой зарплаты.

— Мы едем по магазинам, Аггер, — говорю хозяйским тоном, заставляя ее испариться с горизонта, окатив меня на прощанье ненавидящим взглядом. Скажи спасибо, что я тебе глаза не выцарапала, курица.

Аггер поднимается, бросает взгляд на часы.

— У тебя лекции до трех, Александра.

— У меня лекции до скольких я сама решу. Сейчас я решила, что еще одна лекция по экономике и финансам нанесет моему мозгу тяжкие телесные повреждения.

Он хмыкает, но идет рядом, на этот раз — чуть ближе, как я просила.

— Кстати, на меня один тип сегодня всю лекцию пялился, — бросаю через плечо, пока идем через гулкий холл, и Аггер следит, чтобы в мое личное пространство не попадали даже чужие взгляды. — Такой странный. Испугал меня до жути.

— Какой тип? — В голосе Добермана моментально появляется настороженность, острота.

— Говорю же — странный. У меня мурашки до сих пор, видишь? — Вытягиваю и тут же опускаю руку. Никаких мурашек там, конечно же, нет. — Я бы тебе отправила его фотку, но у меня даже номера твоего нет.

Мы останавливаемся около машины.

Аггер приподнимает бровь.

Да, я знаю, что это глупейший предлог в истории человечества, но я старалась.

— Ты могла просто попросить мой номер, Соска, — открывает для меня дверь.

— А ты бы дал? — Я краснею. Кажется, рядом с ним это скоро станет нормальным цветом моего лица.

— Зависит от того, что ты собираешься с ним делать.

— Если рассчитываешь на нюдсы, то обломись.

— Тогда не дам. Садись в машину, Александра, и пристегнись.

Черт! Господи, да что же я за дура?!

— Хорошо, — говорю, заглядывая ему в лицо, наверняка со щенячьей покорностью. Слова о том, что в дрессировке добермана главное не упустить момент, когда он начнет дрессировать тебя, кажутся как никогда актуальными. — Мог бы просто попросить.

— Я пошутил, Соска. Садись.

— В чем проблема дать мне номер, Аггер?! А если… я не знаю… вдруг что-то случится? Меня украдут, мне заткнут рот, да что угодно!

— Я рядом, Санни. И шанс, что кто-то к тебе приблизиться ближе, чем на сто метров, примерно равен нулю.

Я втягиваю в рот нижнюю губу. Так сильно, что получается громкий чмокающий звук, от которого отметка моего оптимизма опускается в пол.

Слышу вздох над головой.

Перед глазами появляется раскрытая ладонь.

— Дай телефон.

С замиранием сердца, мысленно заклеив рот скотчем, чтобы не ляпнуть ничего лишнего, вкладываю в нее свой айфон. Аггер быстро вбивает цифры, делает пару мазков по экрану и возвращает его с коротким: «Держи».

На экране новый контакт — D_7.62

— Что это значит? Твой размер?

Он прикладывает ладонь к лицу и потирает переносицу, хотя я вижу, что на самом деле просто изо всех сил прячет корчащийся от сдерживаемого смеха рот.

Ладно, согласна, тупо. Там точно не «7.62»

— А «D»? Дурак?

— Садись в машину, Соска, пока я снова не конфисковал у тебя телефон.

Я со скоростью звука сую айфон в сумку, и прижимаю ее локтем к боку.

Забираюсь в салон и даже без напоминания пристегиваюсь.

Вопрос, кто кого дрессирует, можно официально снимать с повестки дня.

Но зато я получила его номер.