Глава двенадцатая: Аггер

Мой второй выходной без Соски проходит… странно.

Ее все так же как и в первые не хватает в зеркале заднего вида.

Я инстинктивно принюхиваюсь, пытаясь поймать в салоне «гелика» знакомый пломбирный запах — понятия не имею, чем таким она пользуется, но ощущения, будто поливает себя этим с ног до головы. В первые дни этот запах вызывал у меня приступы раздражения, потом я привык, а теперь у меня долбаная ломка.

Я выруливаю из Козина в сторону города.

Включаю музыку.

«Шлепки — шлеп-шлеп-шлеп…»

Песня до ужаса дурацкая и прилипчивая.

Еще и флешбеками шарашит.

Шлеп — и вот мне семнадцать, я получаю золотую медаль на школьной линейке с фингалом под глазом и с рукой в гипсе, потому что вчера с битой наперевес ходил со своими братьями по клубу пиздить фанатов продувшей футбольной команды, которые орали с трибун поганые кричалки. В глазах мамы счастливые слезы, в глазах отца — испанский стыд.

Шлеп-шлеп-шлеп…

Я на юрфаке, забегаю к родителям вечером грязный, как черт, потому что зарабатываю свои первые настоящие деньги, помогая дядьке доводить до ума пригнанные из-за бугра тачки. Своей у меня нет, но зато есть старенький байк от «Кавасаки», с красной искрой на баке. Пацаны называют его «пропуском в женские трусы». На двоих с дружбаном снимаю «однушку», но вещи еще перевез не все. Хватаю руками горячую еду, на ходу влезаю в рубашку, прихорашиваясь. «А девочки все табунами да табунами…» — приговаривает мама, расправляя мои волосы так, как я не люблю, поэтому я тут же взлохмачиваю их обратно. У меня Марина, Оля и Настя. Но больше всех нравится Настя, поэтому сегодня я веду ее на концерт Ленни Кравитца.

Шлеп-шлеп-шлеп…

Я приношу присягу в гвардию.

Отец стоит — грудь колесом. Мама снова плачет. Настя тащит в туалет и пока я стаскиваю с нее трусы и нагибаю над раковиной, пищит, как ее ужасно сильно возбуждает моя форма.

Шлеп-шлеп…

Переживаю первый «прилет» — как баран пялюсь на торчащий из земли снаряд, который не разорвался всего в паре метров от меня. Кто-то из своих тащит в сторону, эта хуйня все-таки взрывается и следующее, что я помню: «Аггер, в увольнение на три дня». «Зачем?» «На опознание». Останков. Родителей.

Шлеп-шлеп-шлеп…

Я выхожу с позиции через две недели, когда беру телефон — читаю сообщение от Насти (просроченное на одиннадцать дней): «Прости, но Игорь сделал мне предложение. Я не могу так больше, Саш. Просто не могу жить и не знать, жив ли ты…» Игорь — жирный лоснящийся хуй, но при бабках. «Удачи, Насть».

Шлеп-шлеп-шлеп…

Я в госпитале после первого серьезного ранения. Медсестры — табунами. Мне нравится блондинка, но ее зовут Настя, поэтому я трахаю брюнетку, Аню.

Шлеп-шлеп-шлеп…

У нас — новенький. Мелкий и трусливый. У него тридцать девятый размер ноги, поэтому берцы на него, пиздец, велики, и все время «шлеп-шлеп». А еще он слушает Полякову и обоссался после звука арты.

Шлеп-шлеп…

«Шлеп» вытаскивает из-под обстрела «Гнома» — двухметрового бугая, весом под два центнера. Спасает ему жизнь и очень гордится. Говорит, что больше не обделается и тычет всем под нос свою посеченную шрапнелью рожу — у него даже борода толком не растет. Говорит, что когда все закончится, вернется на гражданку, купит здоровенный букет и пойдет к Поляковой на концерт.

Шлеп-шлеп-шлеп…

По позиции, где сидели ребята, под корректировку работает авиация. Мы их выносим только через сутки — по кускам. «Шлепа» опознаем по дурацкой родинке между большим и указательным пальцем. Кроме этой руки больше ничего нет.

Шлеп-шлеп-шлеп…

Я в отпуске — свои законные две недели валяюсь на забугорном пляже. Мир тесный — в моей гостинице, этажом ниже, живет Настя с мужем. Вечером в баре я с красивой брюнеткой, а Настя — с бухим в дрова Игорем и свежим синяком на щеке. Он размахивает руками, она кричит. Я ломаю ему нос и выбиваю зубы. Настя плачет. «Я люблю тебя, Саша!» «Удачи, Насть».

Шлеп-шлеп-шлеп…

Нас на позиции — шесть человек. По нам летит все, что умеет убивать, взрываться и рвать на куски. Мы лежим на холодной земле в минус пятнадцать и орем в шесть глоток: «Любви моей последней погас уголе-е-е-ек…!» Но все равно не слышим друг друга.

Шлеп-шлеп…

«Убивать, говоришь, умеешь, Аггер?» Волков выпускает дым мне в лицо. «Люблю», — уточняю.

Я выключаю музыку и еду до города в полной тишине.

Еще нет и семи утра, но телефон вибрирует входящим сообщением.

Соска: С засосом — не возвращайся!

Я взрываюсь хохотом — и поганое настроение мигом сменяется хорошим, проламывающим потолок.

Я до сих пор думаю, что давать мелкой свой номер было плохой идеей, но каким-то образом она меня в этом периодически разубеждает.

И самое главное — никто не обязывает меня отвечать на ее сообщения. Большая их часть — просто информационный шум. Вещи, которые я не стал бы читать даже под дулом пистолета, так что иногда я их просто пролистываю, иногда — взгляд за что-то цепляется и я просто ржу. Иногда хочется поддаться искушению и спросить, что у нее в голове, но потом я вспоминаю, кто она и сколько ей лет — и вопросы исчезают сами собой.

Хотя, если отставить мой легкий пафос о том, что я держу ситуацию под контролем, ничего весело в том, что между нами происходит, нет.

«Привязанность — это дырка в бронежилете, Аггер, туда всегда прилетает».

Я въезжаю в город и мажу взглядом по зеркалам.

Сегодня я с Волковым не встречаюсь.

Сегодня я буду наживкой. Накануне вечером по защищенному каналу на телефон упало короткое: «Завтра будь на виду». Это означает, что меня будут пасти и попытаются выйти на контакт. Кто и зачем — я примерно понимаю. Это несложная математическая задачка: сразу вычеркиваем людей Захарова, «портовики» тоже мимо — часть их людей всегда в доме. Если бы меня хотели позвать на «приватный разговор» — к чему такие сложности и шпионские игры?

Так что — «застройщики», уроды, которые уже показали, что работают грубо и не очень заморачиваются моральной стороной вопроса.

Телефон снова вибрирует. Сразу несколько раз подряд.

Я бросаю на него взгляд, но не отвлекаюсь от дороги. Барабаню пальцами по рулю, пока стою на светофоре, пытаясь прикинуть, как выманить этих крыс.

Но сначала — домой.

Переодеться, взять спортивную сумку и завалиться в качалку.

Выколотить из себя дурь.

Между подходами к «становой», все-таки просматриваю сообщения от Соски.

Блядь.

Она прислала селфи — много.

Валяется в кровати, капризно дует губы. Нарочно выставила ногу поверх одеяла, именно так, чтобы в кадр попал только край черного кружевного белья. Или сверху, с обеих рук, так, что ее грудь в тонкой майке выглядит слишком…

Я: Считай, что ты наслаждаешься последним днем с телефоном, мелкая.

Она сразу читает и тут же набирает ответ:

Соска: Я старалась, между прочим! Знаешь сколько себяшек сделала?! Больше сотни!

Я: Не присылай мне больше фото, Александра.

Соска: Почему?

Я: Потому что мне это не интересно.

Мой слегка напрягшийся в штанах член удивленно дергается.

Ловлю взглядом, что пару раз Санни пытается что-то ответить — пишет, но ничего не отправляет. А потом затихает окончательно.

Знаю, что это абсолютно ненадолго, но хотя бы на какое-то время она успокоится.

Мы не друзья, Соска. И я не твой «мальчик для флирта».

Хотя, возможно, поднимать этот вопрос стоило раньше.

В зале я быстро принимаю душ и еду гулять.

Просто брожу по городу, заваливаюсь на открытую площадку кафе, улыбаюсь официантке, которая минут пять никак не может объяснить разницу в их фирменных начинках для эклеров. Со стороны я должен производить впечатление человека, который вырвался на свободу и собирается на всю катушку промотать единственный выходной.

Но примерно между «фисташковым ганажем» и «коньячной пропиткой» я, наконец, чувствую знакомое покалывание в затылке.

— А может хотите нашу клубничную пана-коту? — Милая брюнетка (ей вряд ли больше чем Санни) густо краснеет, когда, наконец, задираю «авиаторы» на макушку и показываю ей взгляд.

— Если это что-то очень сладкое и сливочное — нет, — улыбаюсь еще шире.

— Ну-у-у-у… наверное, на любителя? — Заикается она, смущаясь еще больше.

— Тогда лучше классику, хорошо?

— Значит, эклер с заварным кремом, в шоколаде и…

Пока она перечисляет длинное название, перевожу взгляд на зеркальную витрину за ее спиной. Ловлю в отражении стоящий на противоположной стороне черный внедорожник. За рулем — здоровый бритоголовый мужик. Делает вид, что курит, но на самом деле сверлит мою башку с интересом. Ни разу не палевно, ага.

— Да, именно это я и хочу, — переключаю внимание на милую стесняшку.

Она хлопает ресницами, но замирает у моего стола, словно кролик. Только через несколько секунд схватывается и убегает, спотыкаясь и путаясь в ногах.

А телефон снова начинает вибрировать.

Соска: Насчет засоса я не шутила, Гестапо!

Соска: Только попробуй!

Я: Хорошо, буду трахаться как взрослый — без засосов.

Соска: Я тебя НЕНАВИЖУ!!!

Присылает мне картинку с уточкой и надписью «Нахуй — там!».

Мужик в черном внедорожнике кому-то звонит по телефону, взгляд мне в затылок становится пристальнее.

Значит, решили выходить на контакт.

Ладно.

— Я очень извиняюсь, но можно мне вот это — с собой? — прошу стесняшку, когда она ставит предо мной здоровенный эклер.

— Конечно, — она растерянно смотрит то на меня, то на десерт. — А вы уже уходите? Вам у нас не понравилось?

— Очень понравилось.

Через пару минут получаю красивый крафтовый пакет с логотипом, в котором (уже в машине) обнаруживаю салфетку, с наспех написанным номером телефона. Подношу к ее краю зажигалку и пока смотрю как стремительно огонь сжирает рыхлую бумагу, прикидываю, где их лучше выманить.

Недалеко, в паре кварталов отсюда — ТЦ «River Mall». Там есть подземный паркинг.

Я хожу между рядами, складывая в тележку «холостяцкий набор» — куриная грудка, яйца, хлеб, сливки. По мелочи. Что-то, что можно легко сложить в один бумажный пакет.

За мной здесь никто не ходит — готов поспорить, «бычки» уже распланировали как и в каком месте прижмут меня на стоянке, так что никуда не торопятся. Славно, я тоже никуда не тороплюсь.

Соска: У тебя кто-то есть?

Я «паркую» тележку возле полки с мягкими игрушками, натыкаюсь взглядом на свисающего с верхней полки невыносимо вырвиглазного розового зайца с длинными ушами.

Я: Есть. Работа.

Иду на кассу самообслужания, чуть ускоряя шаг.

Концентрация адреналина в крови уже поднялась выше нормы.

Когда снова спускаюсь на парковку, держа в руке пакет с продуктами, отмечаю, что здесь плохая акустика — она заглушит звук выстрела до хлопка лопнувшей шины. А еще полно «слепых зон» камер наблюдения — они перекрывают друг друга, создавая целые коридоры невидимости.

К своей машине иду спокойно и расслабленно, как человек, который прямо отсюда собирается поехать домой, приготовить еду и валяться перед теликом.

Но своих «сопровождающих» чувствую даже раньше, чем вижу. Ощущаю оценивающий липкий взгляд в спину, который ни с чем не перепутать.

Не оборачиваюсь, просто чуть меняю траекторию движения, проходя мимо тонированного стекла припаркованного джипа, и ловлю отражение.

Двое. Сзади. Дистанция метров десять. Идут широким шагом, отрезая путь к лифтам.

Еще двое впереди — выходят из-за колонны справа. Один поигрывает ключами от машины, второй держит руку в кармане куртки — по характерной выпуклости прикидываю, что там либо МП, либо переделанный травмат.

Еще двое блокируют проход к моей машине.

Итого — шестеро.

Работают грубо, как по учебнику для бандитов средней руки. Борзые — не прячутся, хотят, чтобы я видел, сколько их. Чтобы испугался численного перевеса.

Страшно, ага. Очень.

Я останавливаюсь. Ставлю пакет с продуктами на капот чужого «БМВ», делая вид, что мне нужно достать ключи от машины из заднего кармана джинсов.

— Александр? — окликает меня тот, что справа. Высокий, бритый налысо, типичный «браток», чудом доживший до эпохи биткоинов.

Я поворачиваюсь: лицо расслаблено, руки опущены, ладони открыты. Поза мирного человека.

— Допустим, — отвечаю.

— Есть разговор. — Лысый подходит ближе. Остальные подтягиваются, образуя полукруг. Оттесняют меня вглубь парковки, в ту самую «слепую зону» за вентиляционной шахтой, где не светят лампы и не видят камеры. — Серьезный разговор. С хорошими важными людьми. Очень щедрыми.

— Я не разговариваю с незнакомцами.

Быстро подвожу в голове итог.

Целей — шесть.

Лысый вооружен стволом под подмышкой. Слева — увалень, примерно с меня ростом, в рукаве у него… что? Бита? Нет, скорее всего арматура. Выглядит неповоротливым.

Двое сзади — «команда поддержки». У одного складной нож в руке.

И еще двое у машины, водители. Оружие скорее всего в бардачке, но что-то на случай, если жертва начнет дергаться, у них точно есть при себе. Тоже ножи, скорее всего.

Оцениваю угрозу, как среднюю.

Вероятность летального исхода для меня — около пары процентов.

Вероятность летального исхода для них — сто, если я решу убивать. Убивать нельзя — будет слишком много шума. Хоть и очень хочется.

— А ты не борзей, — ухмыляется Лысый. — Мы не с улицы пришли. Мы от Сергея Леонидовича, слышал о таком?

Значит, «застройщики».

— Слышал, что строите хреново.

Кто-то из задних хмыкает. Лысый мрачнеет.

— Ты шутник, я смотрю. Это хорошо — люблю убивать веселых ребят. — Он бычится, раздувает ноздри, пытаясь выглядеть грозно. — Туда иди, шапито.

Он кивает на припаркованный в тени черный микроавтобус — боковая дверь уже «гостеприимно» приоткрыта.

— Зачем? — Не двигаюсь с места.

— Предложение есть. От которого не отказываются.

Я делаю вид, что думаю, а потом, кивнув, иду куда пригласили. Но внутрь не сажусь, остаюсь стоять в метре от двери.

— Говори здесь.

Лысый переглядывается с остальными. Они окружают меня плотнее. Дистанция сокращается до критической — два метра, полтора.

— Дело простое, — говорит Лысый, закуривая. — Ты возишь дочку Захарова. Знаешь маршруты, графики, пароли.

— И?

— Нам эта девка очень нужна. Ненадолго. На пару дней. Подпишет пару бумаг, Захаров станет сговорчивее, и мы ее вернем. Целую.

— Ну, почти, — гогочет тот, что с арматурой. Ему это кажется очень смешным.

— Хотите, чтобы я помог ее похитить, — констатирую вслух. Чтобы закрепить вот эту точку. Чтобы зафиксировать в своей голове, что определенная жестокость с этими быками — абсолютно уместна.

— Просто передал, — поправляет Лысый. — Твоя задача маленькая, брат — в нужный день остановить машину в нужном месте. Выйти поссать. И забыть закрыть двери. Все. Дальше работают наши ребята. Тебя никто не тронет. Получишь по голове для вида, полежишь в больничке с сотрясением.

Один из парней сзади достает из салона автобуса спортивную сумку. Расстегивает молнию и бросает передо мной. Внутри — пачки долларов и евро, аккуратные и плотные, перетянутые разноцветными резинками.

— Здесь двести тысяч, — озвучивает сумму Лысый. — И паспорт. Любая страна. Евросоюз, Азия, Латинская Америка. Чистый, не паленый. Свалишь из этой дыры, будешь жить как король.

Я смотрю на деньги, прокручиваю цену жизни Санни.

Недорого они ее оценили.

— А если откажусь? — Я задаю вопрос спокойно и очень внятно. Сдерживаюсь почти из последних сил.

— А ты не откажешься. Ты же не дурак. Зачем тебе умирать за чужую суку? — Лысый выдыхает дым мне в лицо. — Захаров тебя все равно выкинет, как использованный презерватив. А мы предлагаем реальный выход.

— Или ты ее себе присмотрел, брат? — снова встревает громила с арматурой. Скашиваю взгляд на его рожу с сальной щербатой ухмылкой. — Ну а чё, говорят, девка — огонь, заводная. Я бы такую тоже не против отжарить. В попочку.

Внутри меня что-то щелкает. Тихо, как предохранитель.

Мир сужается до размеров одного грязного рта — вот этого, в котором не хватает одного переднего зуба.

Время замедляется, растягивается как в кино — медленно-медленно.

Я вижу, как капля слюны летит с его губы.

Как рука Лысого тянется к сигарете, чтобы стряхнуть пепел.

Как амбал слева переносит вес тела на правую ногу, открывая печень.

— Что ты там бормочешь? — переспрашивает Лысый, наклоняясь ко мне, чтобы расслышать.

Я не бормочу.

Я считаю.

Раз.

Моя левая рука выстреливает вперед. Хватаю Лысого за запястье той руки, в которой сигарета, и резко, с проворотом, дергаю на себя и вниз.

Ласкающий слух хруст подтверждает перелом.

Лысый открывает рот, чтобы заорать, но я бью его основанием ладони в нос с такой силой, что кость вминается в череп и кровь брызжет фонтаном во все стороны.

Два.

Пока он грузно оседает на пол, свободной правой рукой ныряю ему под куртку. Мои пальцы смыкаются на рукояти «ТТ» — старый, не любимый, но надежный и мощный ствол.

Выхватываю его одним слитным, отработанным тысячами часов на полигоне и в боевых условиях движением. Доля секунды, чтобы снять с предохранителя, взвеси курок.

Бык с арматурой только начинает понимать, что происходит. Тянется, очень медленно (в моем времени) за железом, но не успевает, потому что я стреляю первым. Не в голову (хоть и хочется), потому что трупы мне не нужны, а вот его пожизненная инвалидность немного сгладит мою неудовлетворенность.

Пуля прошивает его правое колено. Чашечка разлетается в крошку.

Он падает с громким воем, роняя арматуру и почти сразу теряет сознание от болевого шока. Ноги у него считай, что нет. Ну и как тебе такое, мамкин ёбарь?

Три.

Я разворачиваюсь вокруг своей оси, уходя с линии огня. Те, что стояли сзади, теперь передо мной. Один уже достал нож, второй тянется к поясу.

Делаю шаг навстречу ножу. Перехватываю его руку своей левой — блок жесткий, кость в кость. Правой, в которой ТТ, бью стволом в висок.

Удар мгновенно его вырубает.

Четвертый успевает поднять ствол.

Но выстрелить я снова успеваю раньше — в плечо, в то место, где ключица соединяется с плечевым суставом. Его рука обвисает плетью, пистолет падает обратно на бетон.

Осталось двое. Водители.

Они стоят у тачки, раскрыв рты.

У них есть секунда, чтобы убежать — играть в догонялки я точно не буду.

Но они делают глупость — они бросаются на меня.

Я спокоен. Мой пульс примерно восемьдесят ударов и я вижу траектории их движений, как начерченные мелом линии на доске.

Пятый — здоровый кабан. Решил идти на перехват и прет напролом.

Я стреляю ему под ноги, в пол. Осколки бетона разлетаются рикошетом и секут ему голени, заставляя споткнуться.

Встречаю его ударом ноги в грудь. Жестко, пяткой в солнечное сплетение. Бугай отлетает назад, врезаясь спиной в микроавтобус, а потом сползает вниз, судорожно, с хрипом, хватая ртом воздух и выкашливает кровь. Ребра сломаны — этот тоже «минус».

Шестой, наконец, обретает разум — замирает и поднимает руки вверх.

— Не стреляй! — визжит как баба. — Я просто водила! Я не при делах!

Подхожу, держа ствол направленным ему в лоб — от раскаленного дула вьется дымок.

— На колени.

Он беспрекословно подчиняется и без лишних наставлений кладет ладони на затылок.

Мое внимание заполняют стоны, запах крови и пороха. Лужа под тем, которому я прострелил колено, медленно растекается. Возможно, он уже сдох. Какая жалость.

Еще раз критически оцениваю обстановку.

Шесть человек. Секунд тридцать?

Неплохо, капитан, но можно и лучше.

Проклятое плечо все еще дает о себе знать, хотя подвижность за последний месяц заметно восстановилась.

— Слушай меня внимательно, — переключаюсь на водилу, пока он трясется так, что клацают зубы. — Передашь своему важному щедрому заказчику каждое мое слово.

Он послушно кивает.

— Я не продаюсь и хорошо делаю свою работу. Если кто-то из вас или ваших людей, или ваших друзей еще раз сунется к Александре Захаровой… — приставляю горячий ствол к его щеке — в воздухе появляется запах паленой кожи. Водила визжит как свинья, — я приду к вам домой. Ночью. Когда вы будете спать. И я больше не буду стрелять по коленям — я буду резать вас, как свиней. Всех, одного за другим. Ты меня понял?

— Д-да…! — Кажется, он плачет как баба. — Я понял… Клянусь…!

— Вали.

Выпрямляюсь, выщелкиваю магазин из трофейного «ТТ». Передергиваю затвор, выбрасывая патрон из патронника. Разобранный ствол — рамку в одну сторону, магазин в другую — бросаю под машину.

Только теперь чувствую что-то теплое на лице. Провожу ладонью — кровь из разбитой губы. Видимо, задело, когда падал Лысый. И костяшки на левой руке сбиты в мясо.

Плевать.

Боль — это просто сигнал нервной системы.

Забираю пакет с продуктами с капота «бэхи», иду к своей машине спокойным ровным шагом. Не бегу, потому что бояться мне нечего. В этом «лесу» хищник — я.

Сажусь в «гелик». Бросаю пакет на пассажирское сиденье и разминаю ладонь: адреналин медленно уходит, оставляя после себя холодную ясность. Только глаза в зеркале заднего вида немного стеклянные.

Ладно, можно и не геройствовать, и привести руки в порядок.

Отгоняю тачку на уличную парковку и снова возвращаюсь в ТЦ. В отделе с медицинскими товарами общего назначения беру пластыри, ватные диски и хлоргексидин. Только через пару секунд понимаю, что иду со всем этим добром не на кассу, а сворачиваю прицельно в отдел с игрушками. Тащу за ухо с верхней полки долбаного, как будто даже смотрящего на меня с издевкой, розового зайца.

Ну и что это за нахер, Аггер?

«Вот такая хуйня, детишки».

Телефон снова начинает вибрировать, когда я смываю с рук кровь.

Соска: Купи мне мороженное!

И смайлик ангелочка вдогонку.

Пять минут назад я ломал кости и стрелял в живых людей. У меня кровь на руках — буквально.

А капризуля хочет мороженку.

Соска: В павильоне «Сладких льдов». Хочу со вкусом страчателлы!

Соска: И обязательно черники с дорблю!

Сидящий на соседнем с моим пассажирском сиденье заяц, кажется, реально скоро заржет человеческим голосом.

Я: Я не буду покупать тебе мороженое, Александра. У тебя для этого есть домашние собачки.

Смазываю с экрана кровавые отпечатки, которые превращаются в длинные бурые полосы.

Я: И я приеду только завтра утром.

Соска: Попроси не то, что на витрине, а в стеклянных баночках из холодильника🫶

Я роняю затылок на подголовник и пытаюсь нащупать у себя категорический протест. Или хотя бы услышать голос разума. Но какой там разум, если я уже купил ей розовое чудовище?

Я же его ей купил.

Мне нахрен не уперлась в моей холостяцкой квартире, где я живу максимум несколько месяцев в году, эта плюшевая гадость. Ей он, впрочем, тоже нахрен не нужен, потому что стоит меньше, чем ее носовой платок.

Я: Нет.

Соска: ДА!