Глава тринадцатая: Санни

Я просыпаюсь не от будильника и не от луча солнца, бьющего в глаза через плотные шторы.

Меня будит ощущение собственной, лежащей на чем-то, чего в моей кровати быть не должно, руки. В первую секунду кажется, что это просто подушка — в последнее время я все время прижимаю их к себе, то как щит, то как… гм-м…

Мне снился Аггер.

В том виде, в котором он теперь практически живет в моей голове.

И то, что мы делали во сне — сначала он со мной, потом — я с ним — ощущалось сладкой тяжестью между ног даже сквозь сон.

Я собираюсь уткнуться лицом в подушку, чтобы спрятаться от собственного стыда, но вместо подушки подтягиваю к себе что-то… другое.

Пушистое — из закрученных, буклированных, очень мягких ниток.

Карамельно-розовое.

Я моргаю — раз, другой, но лежащий у меня под рукой здоровенный плюшевый заяц (он с меня размером, точно!) не испаряется вместе с дремотой. Он абсолютно реальный, еще и смотрит на меня вышитыми сумасшедшими глазами и с кривой ухмылкой. Господи, где-то я уже такую видела, точно!

От сна не остается и следа.

Я откатываюсь на кровати, сажусь и несколько секунд смотрю на это странное существо. Потом, чувствуя себя героиней тупой американской комедии, тыкаю пальцем в розовое брюхо — оно очень мягкое и от прикосновения не лопается, как моя фантазия.

Это, блин, что?

Снова Кирилл со своей «немыслимой щедростью и заботой»?!

Вчера он был у нас в гостях — мне пришлось весь вечер торчать в гостиной, слушать его разговоры про разные «денежные схемы» и сражаться с зевотой. А заодно — с желанием не таращиться в телефон каждый пять минут, потому что на мое последнее сообщение — я написала его коло шести вечера, напомнила, что он должен привезти мне мороженое — Аггер так и не ответил. И меня разъедала такая жгучая ревность, что только чудо помогло не выместить на Евсееве-младшем весь накопившийся внутр яд.

Аггер, к слову, так и не ответил — я уснула только под утро, глядя в телефон, как та дура из романтического ситкома.

Заяц продолжает смотреть на меня так, словно ждет, когда же моя маленькая извилина разгадает несложный ребус его появления здесь. Кирилл приказал горничной положить его, пока я спала, чтобы показать, какой он внимательный? Как только эта мысль трансформируется в моей голове, я вытягиваю ногу, чтобы сбросить уродца с кровати… но останавливаюсь.

Кирилл никогда бы не подарил ничего, что не упаковано в коробку с логотипом бренда.

Он не из тех, кто делает «тихие» сюрпризы — он из тех, кто устраивает шоу даже из того, как подает руку. Кирилл бы скорее «подложил» мне в кровать корзину роз, размером с катафалк и парочку папарацци, чтобы они засняли мою реакцию.

Хм-м-м…

Я хватаю зайца, прижимаю его к носу и громко вдыхаю.

От него пахнет магазинной синтетической свежестью и… капелькой мороза.

От него пахнет моим превращающимся в розовую пену сердцем.

Я падаю на спину, обхватываю этого самого лучшего в мире розового монстра руками и ногами, и оставляю звонкий «чмок!» в длинное ухо.

Наверное, я бы самого Добермана так не тискала, как его подарок!

Хотя нет, конечно же, его бы я заобнимала до смерти.

Ох…

Внутри меня взрывается фейерверк и мотыльки в животе устраивают рейв-вечеринку.

Это так… по-настоящему. Не откуп, как подарки отца. Не попытка меня купить, как подарки Кирилла. Это молча и грубовато. Я пытаюсь откопать момент, когда чувствовала себя настолько счастливой — и не могу. Может, это просто было очень давно. Может, не было вообще никогда…

Я лежу еще несколько минут, прислушиваясь к звукам дома.

За стеной гардеробной, в его комнате, стоит тишина.

Беру зайца в охапку и вместе с ним сползаю с кровати, вприпрыжку пробираюсь через гардеробную в комнату Аггера, радуясь, что моему отцу пришла в голову замечательная идея поселить его так близко.

Дверь в его комнату приоткрыта, я толкаю ее совсем чуть-чуть, чтобы незамеченной просочиться внутрь. Ничему меня жизнь не учит — перспектива, что он снова может принять меня за опасность и на этот раз точно случайно свернет шею, меркнет на фоне острой потребности снова увидеть его в какой-то пикантной обстановке. В комнате тихо, но может быть, он задремал?

Я осматриваю комнату и педантично застеленную кровать — ни единой складочки, моя горничная справляется хуже, клянусь. Окно открыто, впуская прохладную утреннюю свежесть.

Пусто.

Разочарование неприятно колет в области сердца.

На часах начало восьмого, где, блин, он может быть в это время, если я в это время еще спала? Он должен меня охранять.

Я быстро беру в руки свои капризы — Аггер может быть в зале (возможно, самое время мне туда спуститься?!) или проверяет машину. Завтракает? У меня нет повода обвинять его в безразличии, потому что в моих руках розовое свидетельство обратного.

Возвращаюсь в комнату, падаю на кровать, переворачиваюсь на живот и захожу в нашу переписку. Кстати, что такое «7.62» я теперь знаю — спасибо всемогущий Гугл! Это калибр огнестрельного оружия!

Мое последнее сообщение так и висит без ответа. Любую другую особь мужского пола за подобный игнор я бы забанила после первого же раза, но Аггер — он же… ну…

— Он тебя просто дрессирует, — говорю сама себе, пока набираю ему сообщение.

Я: У меня в постели посторонний. У него странные уши и улыбка, как у маньяка.

Отправляю. Жду.

Телефон вибрирует почти мгновенно.

D_7.62: Твой новый охранник — розовый, мягкий и на все согласный. Все, как ты любишь.

То, что мой рот расплывается в веселой улыбке, прекрасно видно в отражении экрана телефона.

Я: А мороженка где?

Вместо ответа он пересылает мне свое же сообщение:

«Я не буду покупать тебе мороженое».

Издаю стонущий звук, корчу телефону вредную рожу и лечу в ванную.

Никогда в жизни я не собиралась так быстро. Душ — три минуты, зубы — одна. Собираю волосы в высокий хвост, чтобы открыть шею. Велюровые шортики (микроскопические) и футболку, которая сползает с плеча. Выгляжу уютно и секси.

Сбегаю по лестнице, перепрыгивая через ступеньку.

Слышу на кухне звон посуды и влетаю туда, надеясь увидеть возле кофемашины широкую спину и белобрысый затылок… но на кухне только наша кухарка Мария Викторовна и Диана.

Мачеха сидит за столом, листая журнал и попивая смузи рвотного зеленого цвета и такой же «аппетитной» консистенции.

— Наша спящая красавица соизволила спуститься, — тянет она, не отрывая глаз от страницы. — А ничего более приличного в твоем безразмерном гардеробе не нашлось?

Она оценивает меня с ног до головы, поднимаю бровь и кривя губы ровно так, чтобы мое парящее где-то в стратосфере настроение стремительно спикировало вниз.

— Прости, но, кажется, папа держит тебя в доме, чтобы ты ему сосала, а не отпускала замечания по поводу моего домашнего «лука», — говорю я, проходя мимо нее к холодильнику, чтобы взять себе сок.

Кухарка очень старается делать вид, что не слышит и не понимает ни слова, хотя работает у нас не первый год и могла бы привыкнуть — когда рядом нет отца и некому закрыть мне рот, я не сдерживаюсь в выражениях. Особенно, когда применяю их в ответ на похабный намек.

— Ты такая милая, — елейным тоном откликается Диана и помешивает толстой трубочкой свою лягушачью жижу. Надеюсь, при приготовлении этого, ни одной Царевны-Лягушки не пострадало? Не то, чтобы я испытывала к ним симпатию, но даже они не заслуживают такой участи. — Надеюсь, вечером будешь такой же лучезарной? Правда, твой отец может не оценить, что его дочурка ходит перед очень важными людьми, как маленькая шлюшка, но зато ты будешь о-о-о-очень дерзкой.

Я замираю с рукой на дверце холодильника.

О том, что у нас вечером какое-то важное событие, я слышу впервые. Справедливости ради, отец и раньше редко посвящал меня в свои дела, но если требовалось мое участие — он обычно вызывал меня к себе и читал мораль о правилах поведения, прекрасно зная, что я могу учудить что угодно.

— Я ничего об этом не знаю, — говорю сквозь зубы.

— Теперь знаешь. Евсеевы, кстати, тоже будут. Уверена, что если вдруг партнеры твоего отца не придут в восторг от твоего наряда, Кирилл его точно оценит. Мальчик, кажется, начинает терять к тебе интерес, Санни: уже восемь утра — а я до сих пор не вижу ни одного букета.

Я рывком открываю холодильник, чтобы схватить лед — правда, пока не знаю — то ли для того, чтобы «остудить» сучность мачехи, то ли для того, чтобы добавить его в свой утренний латте, чтобы не ответить ей грубостью.

И застываю.

На полке, между формочками для льда, стоят две стеклянные баночки с крышками и красивыми наклейками «Сладких льдов»

Страчателла и черника с дорблю — это написано на стикерах на крышках.

И у меня снова начинается ванильная тахикардия.

Я хватаю обе, прижимая их к груди, как бесценное сокровище. Они холодные, но греют мне сердце, которое снова разгоняется в галоп, начихав на высеры из грязного рта мачехи.

— Что это у тебя? — голос Дианы звучит подозрительно. — Мороженое? С утра? На твоем месте, я бы на пару недель закрыла рот на замок — у тебя явно пара лишних кило.

— Лучше быть толстой и счастливой, — огрызаюсь я, захлопывая холодильник ногой, — чем тощей сукой.

Взрыв нервного визга, который несется мне в спину, я даже не пытаюсь слушать — ну ее! Быстро хватаю ложку со стола и вылетаю из кухни, с топотом отбивая ритм по ступеням. Никто это мороженое кроме меня и пальцем не тронет! Сама все съем, а что не влезет — просто пусть тает. Это — от моего Добермана, это — только мне!

Я взбегаю на второй этаж, закрываю дверь и сразу же слышу шум в соседней комнате — шаги, цокот пряжки ремня. В моем сердце ковром распускаются цветочки — маленькие и такие же пушистые, как мой плюшевый подарок.

На этот раз я вхожу к Аггеру без стука и не украдкой — толкаю дверь и влетаю как ураган.

Мой Доберман стоит посреди комнаты, с влажными после душа волосами и капельками воды на коже — когда только успел? Он как раз застегивает брюки — пуговицу, а потом, медленно, заметив мое присутствие, молнию.

Это выглядит максимально… гипнотически.

А мой разжиженный пошлостью мозг сразу же визуализирует.

— Мы разве не договорились насчет личного пространства, Соска? — Он легка вздергивает бровь.

— Ты купил! — Я поднимаю банки с мороженым, как трофеи. — Хорошая собака! Послушная!

Я подхожу к нему, сияя, как лампочка в сто ватт.

Я почти готова переступить через свои принципы и повиснуть у него на шее.

— Это глюкоза, Соска. — Улыбается именно так, как тот заяц — криво и насмешливо. — Для мозга. Тебе полезно.

— Еще одно слово — и я заряжу одной из этих банок тебе в голову, Гестапо, — так же насмешливо улыбаюсь я. — Они тяжелые, ты же в курсе, да?

Мы секунду смотрим друг на друга, толкаясь взглядами и улыбками, в которых больше слов, чем мы произнесли вслух.

Я подбираюсь к нему вплотную, пялюсь — уже откровенно — на мускулистую грудь и аккуратную дорожку волос, стекающую вниз, когда он опускает руки, чтобы быстро застегнуть ремень.

Костяшки на его руке сбиты, кожа содрана, а вокруг — припухлые лиловые синяки и один сползший черт-те куда пластырь.

— Что это? — Улыбка сползает с моего лица.

Аггер перехватывает мой взгляд, дергает плечом.

— Ерунда.

— Покажи!

— Я тренировался, Александра, не надо устраивать трагедию. — Его голос становится жестким за секунду, испаряются веселье и подколки. — Груша оказалась жестче, чем обычно.

— И она дала тебе сдачи?! — Только теперь, стоя к нему вплотную, замечаю ссадину на нижней губе. Ненавижу себя за то, что не заметила сразу — улыбаться с такой «красотой» ему явно было не очень приятно.

— Я в порядке. Займись мороженым, мелкая, а то растает. — Он настойчиво и даже почти грубо убирает мои руки, когда пытаюсь перехватить его запястье. Опускает вниз с нажимом, преодолевая мое сопротивление.

— К черту мороженое! — кричу я. — Сядь.

— Что?

— Сядь на кровать, Доберман! — Топаю ногой, прекрасно осознавая, что веду себя, как капризная истеричка. Но у меня в арсенале нет других способов добиваться своего — только этот, беспроигрышный «способ тупоголовой аквариумной рыбки».

На Аггера моя истерика производит неизгладимое впечатление — он даже начинает удивленно моргать.

— Я сказала — сядь! Или я сейчас устрою такую истерику, что прибежит отец, Диана и вся охрана поселка!

Аггер тяжело и обреченно вздыхает… но неожиданно послушно — ладно — явно через «не хочу» — садится на край кровати.

Смотрит на меня с видом: «Ок, что дальше?»

— Жди здесь. И только попробуй пошевелиться.

Я разворачиваюсь и бегу в свою ванную. Я знаю, где у меня аптечка, я помню, чем мне мазали колени, когда я упала на той чертовой лестнице в клубе год назад.

Вот эта баночка, вот эта синяя мазь с названием, которое я не произнесу даже мысленно, диски, чистая вода.

Я сгребаю все это в охапку и несусь обратно.

Аггер сидит там же, но в ответ на мое появление с полной охапкой «первой помощи», прикладывает ладонь к лицу. Когда закончу с его руками — все-таки запущу в него банкой, чтобы не корчил из себя железного дровосека, когда девушка старается изо всех сил. Впервые в жизни, между прочим!

Я опускаюсь на колени перед ним, прямо на пол. Высыпаю свои сокровища на одеяло.

— Дай руку, — командую и требовательно протягиваю ладонь. Он медлит. Я терпеливо пару раз сгибаю пальцы.

— Санни, это царапины.

— Дай. Руку.

Он протягивает левую.

Я беру ее в свои ладони — осторожно, почему-то боясь дышать, потому что она большая, теплая, очень красивая, но такая избитая…

У меня сжимается сердце.

Он не бессмертный, мой Доберман. Он живой. У него идет кровь.

Эта мысль бьет меня даже сильнее, чем вид раны.

Я смачиваю ватный диск антисептиком.

— Будет щипать, — предупреждаю тихо, стараясь не вести себя, как полная дура. — Можешь пустить слезу — я никому не скажу.

— Я переживу, — хмыкает он. И добавляет с максимальной концентрацией иронии в голосе: — Дежавю, блин.

Ну да, на корте все было с точностью наоборот.

Я начинаю обрабатывать сбитые костяшки, аккуратно промокая, и дую на ранки, чтобы ему было не так больно. У меня ноль знаний, что нужно делать и делаю ли я правильно — есть только воспоминания о том, как он справился с моим сбитым коленом. Поэтому я стараюсь максимально повторить каждый, зашитый в мою память шаг.

Аггер молчит. Я не поднимаю глаз, но чувствую, как он смотрит на мою макушку.

— Тебя это забавляет, Соска? — Его голос звучит хрипло.

— Понятия не имею, о чем ты.

— О том, что у тебя новая игрушка — живая.

— Такой взрослый, а такой идиот, — ворчу себе под нос. — Читал Экзюпери?

— Не-а, я тупой охранник, я читать не умею.

— Как только освоишь команду «место» и «молчать» — перейдем к «Азбуке». — Если он думает, что мне нечем ответить на его иронию — то он крепко ошибается.

— Так что там с Экзюпери?

«Маленького принца» мне читала мама.

Когда-то давно. Странно, я уже почти не помню ее лица, но голос в голове — такой же, как и в детстве: мягкий, тихий, немного вкрадчивый. Она как будто все время боялась кого-то потревожить.

— Мы в ответе за тех, кого приручили, Доберман, — говорю я, аккуратно растирая мазь по костяшкам, разглядывая тонкие чернильные линии татуировок на фалангах. — Ты не скажешь, да? Откуда это.

Меня снова затапливает волна розового сиропа нежности и я боюсь посмотреть ему в глаза.

— Уже сказал — боксерская груша.

Я понимаю, что он не расскажет правду, но в историю про грушу, конечно, тоже не верю.

— На какую-то красотку напали хулиганы, ты ее героически отбил, а она тебе потом самоотверженно отсосала? — Вздыхаю и заклеиваю самые глубокие ссадины пластырем — аккуратненько, красиво.

— Твоя проницательность почти сразила меня наповал, — посмеивается Аггер. Хочу, как обычно, сказать, что я его ненавижу, но не успеваю, потому что он своим командирским голосом приказывает: — Эй, Соска, глаза на меня.

Я послушно исполняю.

Он немного запрокидывает голову.

Сначала ведет ее влево, обнажая шею, потом — вправо.

Мой взгляд жадно скользит по коже, покрытой татуировкой в форме стального воротника. По шраму, который когда-то казался уродливым, а сейчас выглядит, как магнит для моего непрекращающегося желания постоянно его трогать.

Никаких следов присутствия засосов.

Я втягиваю губы в рот, чтобы не лыбиться, как пришибленная, а потом мысленно посылаю скромность к черту и все-таки растягиваю рот от уха до уха. Наверное, примерно, как Стич из мультика.

— Хороший Доберман. — Я последний раз разглядываю его ладонь и нехотя отпускаю. — Все, готово.

Только через мгновение понимаю, что все это время стою перед ним на коленях, между его разведенными ногами. Сказать, что поза недвусмысленная — не сказать ничего. А еще она опасная. И адски притягательная.

Мне нужно собрать всю свою волю, чтобы не разрешать взгляду соскальзывать ниже, к ремню, к брюкам.

Я упираюсь ладонями ему в колени, делая вид, что мне нужна опора, чтобы подняться.

Выпрямляюсь на коленях.

Наши глаза почти на одном уровне.

А хочешь, Доберман, я тебе вот ту ранку на губе зацелую так, что ты о ней просто забудешь?

Наверное, я эволюционирую и у меня развилась вторая извилина, потому что мне все-таки хватает ума не произнести это вслух. Зато цепляюсь взглядом за стоящие на прикроватной тумбе банки с мороженным — они уже начала запотевать. Использую их, как предлог задержаться еще хоть на минутку.

— Теперь тебе полагается вкусняшка, за то, что не хныкал. — Отвинчиваю крышку со «Страчателлы», зачерпываю с горкой — сливочное, кремовое, с характерными сырными прожилками.

— Я не люблю сладкое, Александра.

— Оно не сладкое, — коварно улыбаюсь.

— И к мороженому я тоже дышу ровно. — Аггер упорно держит губы плотно сжатыми, хотя я практически пихаю ложку ему в рот.

— Открой рот, Доберман.

Мы снова «разговариваем» взглядами. Он переспрашивает, есть ли какой-то другой вариант от меня избавиться, я медленно, но уверенно качаю головой — не-а, и не мечтай.

Он вздыхает и приоткрывает рот.

Я смотрю, как красивые губы — ссадина их совершенно не портит! — обхватывают ложку, как двигается кадык, когда он глотает. Замираю, подаваясь вперед, ближе. Вторая извилина у меня точно не отросла, а если так пойдет и дальше — засохнет и первая.

— Спорим, ты такого еще не ел? — спрашиваю почему-то севшим до шепота голосом.

— Это гадость, Соска. — Он неподдельно морщится. — Ты реально такое любишь?

— Ты прикалываешься?! Это же самый топовый вкус!

Я набираю еще ложку, быстро отправляю ее в рот, допуская на секунду, что мороженое могло испортиться или просто в этот раз неудачная партия. Но нет, оно такое же сливочное, тягучее, немного солоноватое — да, но в этом его прелесть. Хотя признаю — вкус на любителя, но раз он не сладкоежка, то ему тем более должно было зайти!

Я ем еще ложку, облизываю и машу ею перед его носом.

— Ничего ты, Гестапо, не понимаешь в десертах. — В моем голосе снова прорезаются капризные нотки. — Это, между прочим…

Я не успеваю закончить мысль, потому что замечаю льдистый взгляд — направленный сначала на мои губы, а потом — на ложку.

Он наклоняется вперед, обхватывает ее губами и медленно, с нажимом, облизывает.

Мы смотрим друг другу в глаза.

Я просто запинаюсь в словах и мыслях.

Ледяная банка с мороженным едва не вываливается из моих пальцев, но Аггер успевает поймать ее практически на лету. И для этого наклоняется еще ниже, так, что мне приходится немного повернуть голову, чтобы мы мазнули друг по другу носами.

И замерли.

Он облизывает губы.

Я рефлекторно пробегаю кончиком языка по своим.

Сглатывает — и я громко выдыхаю открытым ртом.

— Правда вкусно, Соска. — Два его Северных Ледовитых впиваются в мои губы. — С первого раза не распробовал.

— Там же… Там же почти не было мороженого. — Мои щеки вспыхивают наверняка самым невыносимо красным из всех существующих в природе оттенков.

— Ага, — он ухмыляется, — не было.

Мое сердце чуть не выпрыгивает из груди… а потом с грохотом падает вниз, когда откуда-то из-за его двери слышу характерный, даже приглушенный ковровым покрытием, стук каблуков и голос мачехи:

— Я захожу, Александра!

— Беги, — Аггер рывком ставит меня на ноги и подталкивает к двери.

Я успеваю шмыгнуть в гардеробную за секунду до того, как Диана материализуется на пороге моей комнаты.

Вот же… сука!

Выглядываю наружу, прижимая к груди первое, что схватила с вешалки, и мечу в нее взглядом молнии.

— А тебя не учили стучать?! — Ради острой потребности выцарапать ей глаза, я готова пожертвовать даже свежим маникюром.

— Тебе лучше спустится вниз и уделить внимание подарку от Кирилла, — мачеха скользит взглядом по моей комнате, по разобранной кровати.

Натыкается на розового зайца.

Сначала на ее лице появляется удивление, потом — брезгливость. Несколько долгих секунд она смотрит на него так, словно на моих простынях из египетского льна лежит бомж.

Я почти готова все-таки принести в жертву маникюр и привести в исполнение мысленно вынесенный ее роже приговор, но в эту минуту Диана идет к кровати и прежде, чем я успеваю выскочить наперерез — хватает зайца за ухо и стаскивает на пол.

— Откуда это? — спрашивает с максимальным возмущением и удивлением.

Хочу ее убить — ничего не могу с собой поделать. Какой там самый негуманный способ убийства на свете? Утопление в чате с говном? Ей точно подойдет.

— Выйди из моей комнаты, — шиплю сквозь зубы. Почему-то вспоминаю, как Аггер в два счета выставил за порог мою подругу Леру — и меня это вдохновляет, настраивая заодно и на боевой лад. — Если ты немедленно не уберешься вон — я скажу отцу, что ты рылась в моих вещах. И что я не спущусь сегодня к его важным гостям, потому что буду зализывать нанесенную мне тяжелую моральную травму. Ну?

Мачеха смотрит на меня тем самым «любимым взглядом», от которого у меня моментально начинается изжога. Потом роняет взгляд на зайца и, словно решив напоследок истрепать мои нервы, наступает каблуком на лапу, нарочно вдавливая в пол. При этом смотрит на меня явно в ожидании реакции.

Откуда здесь эта игрушка — догадаться не сложно даже ее куриным мозгам.

— Считаю до трех, — стараюсь подражать тону своего Добермана. — Раз.

— Тебе нужно попить магний и витамин В, дорогая, — елейным тоном говорит Диана, вытирает туфлю об заячье ухо и идет обратно до двери.

В эту минуту из комнаты Аггера раздается звук закрывшейся двери, который здесь, в моей комнате, слышен даже лучше, чем в коридоре из-за тонкого перестенка и потому что между нашими комнатами дверь всегда полуприкрыта.

Прежде, чем она выходит, бормоча себе под нос: «Как интересно», успеваю заметить мелькнувшую на ее надутых от филлеров губах усмешку, которая мне абсолютно точно не нравится.