Глава четырнадцатая: Санни

Я не знаю, что происходит в последе недели, но мне кажется, что если в один «прекрасный» день я обнаружу Евсеева-младшего в своей кровати — меня это даже не удивит.

Он как будто вообще везде — то заезжает к завтраку с круассанами и панкейками, то «мимо проезжал» (в закрытом охраняемом поселке — верю!) в обед, то обязательно остается на ужин. Цветов, подарков и знаков внимания становится так много, что я закатываю отцу истерику на тему моей «не резиновой комнаты». Естественно, получаю взбучку за то, что не уделяю всей это благотворительности должного внимания, и требование быть «хорошей девочкой». После этого разговора, поняв, что систему не сломать, поступаю иначе — регистрирую аккаунт на маркетплейсе и через горничную просто скидываю весь этот мусор по бросовой цене, лишь бы с глаз долой.

Только цветы жалко, хотя благодаря Кириллу я теперь знаю, что терпеть не могу вот эти «похоронные» букеты из тысяч роз. Кому вообще нужна эта гигантомания? Она сейчас в сторис каждой второй эскортницы.

Но есть во всем этом и один положительный момент — Кирилл больше не протягивает ко мне руки. То есть, конечно, иногда приобнимает и по-хозяйски закидывает руку на плечо, но я почти всегда не позволяю происходить этому больше нескольких секунд. А он не настаивает. Катя как-то по секрету поделилась, что пополз слушок на тему его «теплых отношений» с одной новой восходящей звездой эстрады, и я мысленно захлопала в ладоши, что теперь этому мудаку есть к чему приложить свои маленькие гадкие ладошки.

— Куда мы едем? — спрашиваю в третий раз, глядя, как мы съезжаем с освещенного проспекта в сторону промзоны.

Вечерний город за окном «Майбаха» Кирилла постепенно теряет неоновые огни и пейзаж за окнами заменяется ржавыми скелетами старых заводов и бетонными, густо покрытыми графити заборами. Здесь точно нет ни ресторанов, ни клубов. И очень сомневаюсь, что в таких местах тусуются какие-то приличные дрифтеры. Зато, что здесь точно есть — так это ужасные флешбеки из того дня, когда нас с Аггером чуть не расстреляли из двух машин.

Я веду плечами, чтобы стряхнуть с себя неприятный липкий страх, и Евсеев-младший тут же приклеивается ко мне своими погаными жабьими лапами, обнимая за плечи на заднем сиденье. Я мысленно считаю до трех — нет, до двух — и отстраняюсь, буркнув что-то про то, что у меня еще не полностью «схватился» автозагар на коже.

Каждый раз, когда он меня трогает, чувствую себя купленным по скидке редким музейным экспонатом.

— Я же сказал, малышка — это сюрприз. — Кирилл улыбается во весь рот и в полумраке салона выглядит еще более стрёмно, чем обычно. — Ты в последнее время немного заскучала, я решил показать тебе… настоящие эмоции и добавить немного адреналина.

Ты идиот?! Меня чуть не убили — думаешь, я жить не могу — так хочу свернуть башку на каком-то сумасшедшем аттракционе?!

Чтобы ничего такого не ляпнуть, отворачиваюсь к окну. Жизнь научила, что во всем, что касается Кирилла, любая попытка сопротивления в итоге оборачивается еще большим его присутствием в моей жизни. Хотя куда уж больше, господи? Кажется, его нишевой «деревяшкой с клопами» пропиталась даже моя печень.

В зеркало заднего вида на приемлемой дистанции, за нами следует черный «Гелендваген», обозначая свое присутствие только горящими, как глаза зверя, фарами и тяжелой «мордой».

Кирилл завел правило — теперь, если мы куда-то ездим, то в его машине и с его водителем, с машиной сопровождения впереди. Знаю, что это потому что мой Доберман ему категорические не нравится (хотя, наверное, Евсеев-младший его просто боится), но официальная причина звучит так: «Я могу позаботиться о своей Санни, Виктор Павлович, дайте мне это доказать». Отец на это согласился, но не согласилась я. Вывалила во-о-о-от такую словесную портянку о том, что Аггер буквально рисковал жизнью, чтобы спасти меня от пули, и что я никому кроме него больше не доверяю. В итоге, отец впервые в жизни согласился с моими аргументами и вот — теперь Аггер не возит меня, но всегда следует рядом.

И это накладывает свой уродливый отпечаток на все остальное.

Диана, наверное, чтобы насолить мне, закомандовала, чтобы горничная убралась в моей комнате три-четыре раза в день. Мол, в цветах нужно все время менять воду, нужно постоянное проветривание, подрезание кончиков, обрезка и порядок. Так что на дверь в гардеробной я теперь смотрю с тоской.

Мы почти не можем остаться наедине — в доме все время кто-то есть (а рядом со мной — Кирилл!)

Остаются только сообщения, но на них Аггер в последние дни вообще перестал отвечать. Читает — и ноль реакции. Раньше хотя бы на «себяшки» мои рычал, чтобы не присылала, а теперь не комментирует даже их.

Все это ощущается огромным невыносимым напряжением внутри.

Таким тяжелым, что если бы я встала на весы, то увидела бы там прибавку в сто килограмм — минимум.

Я разглядываю «моргнувшие» позади фары «Гелендвагена», придумывая себе, что это сигнал мне — он рядом, все хорошо, меня никто не тронет. Я знаю и верю, и ни на мгновение не сомневаюсь, что если что-то случится — мой Аггер меня вытащит. Но прямо сейчас между нами как будто… все то же самое, что было в первые недели — сухо, официально, с физической дистанцией в несколько метров, а моральной — в несколько световых лет.

«Майбах» заезжает на территорию какого-то заброшенного ангара. Ворота открываются перед нами автоматически, пропуская в огромную, хорошо освещенную зону. Двор заставлен дорогими разноцветными спортивными тачками — и массивными черными внедорожниками охраны. Мы не исключение.

Кирилл выходит первым, обходит машину и подчеркнуто галантно открывает мне дверь.

Я ступаю на разбитый асфальт, чувствуя, как подошвами моих, совершенно не предназначенных для таких рандеву, «Маноло» хрустит гравий и песок. И пахнет здесь тяжелым запахом от реки, вперемешку с сигаретным дымом.

Аггер паркуется рядом. Он просто выходит из машины, осматривается, четко по каким-то только одному ему понятным маркерам — и хмурится. От вида его мрачной уверенности и двух метров агрессии, охранники Кирилла инстинктивно сдвигаются назад.

Наши взгляды встречаются всего на долю секунды. В его ледяных глазах вопрос: «Ты в порядке?». Я едва заметно киваю и улыбаюсь краешком губ: «Теперь — в порядке, с тобой».

— Идем, малышка, веселье скоро начнется! — Ладонь Кирилла грубо падает мне на талию, разворачивая спиной к Доберману.

Я поджимаю губы. Зубами сдирая прилипчивый глянцевый блеск, чтобы хоть как-то сдержать досаду, пока Евсеев-младший тянет меня в ангар. Внутри — гул, как от самолетной турбины, с вкраплениями громких мужских голосов и звона стекол.

Сразу обращаю внимание на освещение — оно здесь тусклое, направленное прожекторами строго в нужные точки, точнее — в одну, ту, которая в самом центре.

Это — ринг, но точно не боксерский. Пару раз в Штатах я ходила на бои WBO и сразу вижу разницу. Этот ринг огорожен металлической сеткой, и внутри вместо матов — песок. Арены для всяких показательных боев мужиков в латексных трусах, тоже выглядят не так, по крайней мере — в кино.

Толпа вокруг тоже впечатляет — бизнесмены, чиновники и мажоры. Некоторые мне знакомы из телека, некоторых я точно хотя бы раз видела в нашем доме. Но здесь, сейчас, они другие — без галстуков, с расстегнутыми воротниками и блестящими от возбуждения глазами.

И только когда откуда-то, как будто через несколько стен, слышу громкий собачий лай, начинаю догадываться, куда мы приехали.

Меня мутит.

— Собачьи бои? — выдыхаю я, останавливаясь как вкопанная. — Кирилл, ты серьезно?

— Это элитный клуб, Санни. — Он снова бросает руку мне на плечо, прижимает к себе и шепчет на ухо так близко, что мне хочется поставить между нами стекло, чтобы защититься от его дыхания. — Здесь все очень круто и всегда устраивают настоящее шоу. Скоро начнется!

Господи, кем нужно быть, чтобы получать удовольствие от того, как двое животных рвут друг друга не за выживание или территорию, а потому что их к этому принудили люди?

— Я не хочу на это смотреть. — Хочу отодвинуться, но добиваюсь только того, что он прижимает меня сильнее. — Это мерзко, Кирилл.

— Не будь ханжой, — его пальцы больно сжимают мое плечо. Голос теряет вальяжность и становится грубым. — Ты точно Захарова, малышка? Люди в наших кругах не боятся испачкать руки и не брезгуют вида крови.

— Я люблю балет, — предпринимаю еще одну попытку вырваться и на этот раз Евсеев разворачивает меня к себе, глядя своими погаными глазками так, словно кто-то дал ему право распоряжаться мной и моими хотелками. Хотя могу поспорить, что что-то такое он о себе и мнит. — Ну ты чего, Санни? Мы просто немного развлечемся, а потом поедем ужинать. У меня прекрасное настроение — давай не будем ничего портить?

Я чувствую себя заложницей. На двести процентов безвольной игрушкой, единственное предназначение которой — быть красивым бесправным аксессуаром тупого мажора. Если я сейчас психану и сбегу — снова прилетит бумеранг, и тиски моей свободы снова сожмутся. Хотя куда уж больше, если в последнее время я и так живу с ощущением затягивающейся на шее удавки.

Кирилл тащит меня к VIP-ложе — небольшому возвышению с диванами, прямо над рингом.

Я ищу глазами Аггера. Он остался внизу, у входа, потому что Евсеев таскает с собой не меньше шести человек охраны и они толпятся вокруг нас, как кокон. Я знаю, что ему все это не нравится — вижу по его лицу, когда мы впервые за вечер пересекаемся взглядами. Его поза, хоть он и пытается выглядеть спокойным, настолько напряженная, что ходящие мимо люди инстинктивно обходят его по более широкой дуге.

Кирилл разваливается в ложе, как царь, я сажусь рядом, инстинктивно выбирая позу, которая позволит хотя бы ненадолго отворачиваться. Например, чтобы разглядывать людей на «верхушках». Замечаю там, в окружении свиты, ту молоденькую певичку, которую, якобы, облюбовал Евсеев. Мысленно ору, чтобы немедленно шла сюда, закатила скандал или что угодно — лишь бы у меня появится законный повод уйти. Но все, на что ее хватает — это просто пялится в нашу сторону и злобно щурить безобразно подведенные цветным кайялом глаза.

Приносят алкоголь и закуски, Евсеев отбирает у официанта шампанское и пытается пафосно вскрыть бутылку. Провозившись пару минут, кое-как открывает, пролив треть на пол. Я натянуто улыбаюсь, говорю что-то на тему его «сильных рук и беру бокал за ножку. Просто для вида, делаю то, что должна делать бестолковая аквариумная рыбка.

А потом свет становится приглушенным, на ринг выходит мужик в костюме и толкает речь, которую я даже не пытаюсь осознать. Публика орет, Кирилл, засунув пальцы в рот, начинает свистеть.

На ринг выводят собак.

Толпа взрывается новой порцией криков, между людьми бегают люди и принимают ставки «с рук».

С одной стороны — огромный, массивный алабай с налитыми кровью глазами. Он так яростно рвется с цепи, что его удерживают не один, а сразу двое здоровых мужиков. Эта собака хочет убивать — она четко понимает свою задачу.

Когда выводят второго пса, я инстинктивно сжимаю руку в кулак и подаюсь вперед.

Это доберман — он высокий, поджарый и почти черный, с небольшими рыжими подпалинами, которые заметны только когда падает свет прожектора. А вот что действительно видно — так это старые шрамы, лежащие на черной глянцевой шкуре белыми рваными полосами. Их много — и мое сердце сжимается от одной мысли, сколько всего пережило это бедное животное. Доберман выглядит достаточно крупным для своей породы (хоть я ни черта в ней не разбираюсь), но на фоне алабая все равно кажется слишком тонким. И в отличие от него, в повадках добермана нет безумной тупой агрессии. Он идет пружинисто, держа голову ровно и смотрит на орущую бешеную толпу с каким-то снисхождением и глубоким, почти человеческим презрением.

Я знаю, где я уже видела точно такой же взгляд и такие же повадки — сила, рефлексы и полное одиночество в толпе. Мои пальцы так сильно сжимаются на ножке бокала, что я почти слышу, как стонет стекло.

— Красавец, да? — Кирилл истолковывает мой интерес по своему — начинает выразительно дергать бровями. — Я поставил на него пять штук. Говорят, он лютый и пиздец злющий.

— Я не хочу здесь находится, — говорю деревянными губами, но отвернуться все равно почему-то не могу, даже зная, что сейчас будет.

— Смотри! Началось! — выкрикивает Кирилл, полностью игнорируя мои слова, а может даже не пытаясь слушать.

После громкого гонга, от которого я на мгновение глохну, спускают цепи.

Я хочу зажмуриться, но не могу — как завороженная наблюдаю за тем, как две живые машины для убийства сцепляются в клубок.

Я знаю про собачьи бои только в теории, но то, что происходит на арене, больше похоже на танец смерти, чем на собачью драку, которые я себе представляла в голове.

Доберман быстрее. Он уходит от ударов, кусает, отскакивает. И он умный, потому что пытается взять тактикой, но алабай — слишком большой, и шрамов на нем нет. Он давит всей массой, как танк.

Псы рычат, слышится хруст костей и рвущегося от костей мяса. Песок смешивается с кровью и разлетается в стороны комками грязи.

Толпа начинает сходить с ума, орать и требовать крови. Я бросаю взгляд на Кирилла, который сам в эту минуту похож на дикое животное — глаза горят нездоровым блеском, губы покрыты слюной от того, что он орет и его рот почти не закрывается.

— Давай, сука, я на тебя ставил! — Евсеев сжимает кулаки и молотит воздух перед собой. — В глотку ему, в глотку!

Я чувствую, что воздух перестает проходить в горло. Легкие начинают медленно гореть от нехватки кислорода. Во мне начинает метаться паника, потому что желание прекратить все это немедленно перекрывает здравый смысл, который подсказывает, что я ничего не могу сделать.

— Кирилл, хватит! — Превозмогаю отвращение и дергаю его за рукав. — Скажи, пусть закончат!

— Ты с ума сошла? — Он смотрит на меня, как на назойливую муху, а потом так же небрежно стряхивает мою руку и прилипает к краю борта ВИП-ки. — Не смей сдыхать, конченая псина!

На ринге происходит страшное — алабай все-таки заваливает добермана на пол и подминает добермана под себя. И без раздумий, на инстинктах убийцы, его челюсти смыкаются на шее противника.

Доберман не скулит, он борется до последнего — с хрипом пытается вырваться, царапая когтями песок, но силы не равны. Алабай треплет его, как тряпичную куклу и кровь, уродливым глянцевым фонтаном, хлещет на песок под ор тех, кто ставил на его победу.

— Да блядь, — разочарованно тянет Кирилл и отворачивается, чтобы махом выпить сразу всю порцию коньяка в его стакане. — Сдулся. Пиздец.

Судья дает отмашку. Бой останавливается, но не из жалости, а потому что его исход и так ясен.

Алабая оттаскивают с трудом, разжимая челюсти специальными палками — настолько крепко он вцепился в свою жертву.

Доберман остается лежать на песке. Он пытается встать, но его лапы просто беспомощно скользят по собственной крови. Во взгляде несчастного пса, которым он смотрит на людей, столько боли и непонимания, что я рефлекторно прикладываю пальцы к горлу, сжимая и царапая, потому что все еще дышу с трудом. Я все еще жду, вместе с несчастным покалеченным животным, что сейчас к нему бросятся на помощь, но никому вокруг нет до него дела.

— Слабак, — разочарованно и зло сплевывает Кирилл. — Просрал мне пять штук.

К собаке подходит грузный, одетый как мясник мужик — наверное, это его владелец. Он даже не присаживается, не пытается понять, что с ним — просто пинает пару раз ногой. Доберман скалит пасть, но огрызнуться по-настоящему у него, видимо, уже совсем не осталось сил.

Я почему-то даже сквозь гул и музыку в колонке слышу, как бросает кому-то в сторону, что пса теперь «только в расход». Сразу после отмашки появляются двое абмалов, хватают добермана за заднике лапы и тащат по песку куда-то в сторону. Его голова безвольно бьется об короткие ступеньки, оставляя за собой широкий красный след.

Меня накрывает волна такой боли и ярости, что сердце на минуту очень больно сжимается в груди, перебивая поток слов, который я собираюсь выкричать.

— Кирилл! — Хватаю его за плечо и трясу изо всех сил. — Сделай что-нибудь! Купи его! Спаси! Ты же видишь, они его убьют!

— Что ты истеришь? — Евсеев морщится и демонстративно поправляет рукав рубашки. Если бы я не была так взвинчена судьбой собаки — я бы нарочно оставила на его мерзкой рубашке жирный плевок! — Это же просто отработанное мясо. Зачем мне дохлятина? Поехали в ресторан, я проголодался. И здесь псиной воняет.

— Хорошо, тогда купи его мне! Я никогда ничего у тебя не просила, теперь — прошу. — Тычу пальцем в ту сторону, куда только что потащили добермана. — Подари мне эту собаку, Кирилл!

— Хочешь собаку, малышка, — он пытается притянуть меня к себе, видимо решив, что момента, выторговать у меня немного ласки, лучше просто не придумаешь, — я куплю тебе самую породистую тявкалку. Маленькую и послушную.

Я вырываюсь из его клешней, напоследок выразительно ударив по ним сумкой.

Кирилл матерится и скалит зубы, но переть на меня не решается — видимо, боится даже фантомного присутствия Аггера где-то поблизости.

Насчет этого папочкиного сыночка и его «крутости» у меня никогда не было иллюзий — о том, что ничего хорошего в Евсееве-младшем нет, я прекрасно знаю. Но сейчас он раскрывается особенно «прекрасно» — во всей своей грязи. Если на минутку просто представить, что вот так же сломалась бы я — он бы не задумываясь вышвырнул меня из машины. И он это сделает, как только я перестану быть выгодной, потому что я для него вот такая же ставка — удобная, пока приношу дивиденды.

— Ты чудовище, — выдыхаю я. Плевать, что его поганые глазки в эту минуту прищуриваются до размеров самой некачественной черной икры. Плевать, что он обязательно отомстит мне за эту выходку. — Ты не способен на хороший поступок.

— Да боже мой, когда ты стала такой сопливой?! — орет в он мне в спину, когда я разворачиваюсь и бегу.

Вниз по ступеням, через толпу, которая обсуждает выигрыши. Останавливаюсь только на секунду — чтобы осмотреться и понять, куда утащили собаку. Не знаю, как, но чувствую, что мой Доберман тоже где-то поблизости — я чувствую его цепкий взгляд голыми плечами и сзади, холкой. Поэтому ни о чем не задумываюсь — никто меня здесь и пальцем не тронет.

Вылетаю на задний двор. Здесь темно, единственный источник света — тусклая лампочка над дверью, освещающая грязный, заваленный мусором бетонный пятачок.

Амбалы бросают пса у мусорных баков. Один из них уже достает пистолет, второй закуривает, равнодушно глядя, как его напарник приведет приговор в исполнение.

— Эй! — кричу я, задыхаясь от бега. — Не смейте!

Они оборачиваются. Тот, что с пистолетом, ухмыляется, разглядывая мои ноги, как товар на витрине.

— Иди отсюда, девочка. Не порти платье.

— Я его покупаю! — Лезу в сумочку, слишком поздно понимая, что у меня нет наличных — только карты. — Просто назовите сумму.

— Он не продается, — сплевывает мужик, не пряча пистолет. Меня это нервирует, воскрешая в памяти звуки выстрелов. Ноги предательски начинают дрожать, но я собираюсь и выталкиваю панику за границы сознания. — Хозяин сказал — пса в расход.

Разговаривать с ними вот так — гиблое дело. Я в конце концов Захарова, даже если с одной извилиной, и кое-что понимаю в том, как работает «баш на баш». Быстро осматриваю свои руки и сдергиваю с левой «гвоздь» из белого золота. Он стоит в несколько раз больше, чем жизни этих ублюдков и все, что есть в этой подворотне.

— Вот, — трясу браслетом в воздухе, а потом бросаю в их сторону. Украшение стоимостью в пятнадцать тысяч евро падает в грязь. — Теперь это моя собака и вы больше и пальцем его не тронете.

Они обмениваются взглядами. Тот, что без оружия, приседает, достает из лужи браслет, разглядывает и с сальной ухмылочкой сует его в задний карман джинсов, кивает второму — и тот наводит дуло на голову собаки. Доберман уже даже не скулит — просто смотрит, мне кажется — в упор, с гордостью.

Он поднимает пистолет, наводя его на голову собаки. Доберман смотрит на дуло. Он не закрывает глаза.

— Нет, не смейте! — верещу, как ошпаренная и бросаюсь вперед.

Не знаю, с какой целью. Не понимаю — просто даю телу свободу действовать на инстинктах. Если нужно встать между бедным псом и этими амбалами — встану.

О том, насколько они отбитые и действительно ли не станут стрелять в живого человека, не думаю. Просто не успеваю.

Из темноты, со стороны парковки, появляется тень.

Я знаю, что это мой Аггер, хотя снова не услышала ни единого шага. Парочка палачей, видимо, тоже, потому что они даже не поворачивают головы. А он двигается так быстро, что глаз не успевает фиксировать движения.

Удар — глухой, тяжелый, но совершенно меня не пугающий.

Аггер выбивает пистолет из руки амбала ногой — коротко и жестко. Оружие отлетает куда-то в темноту.

Второй, который минуту назад стал богаче на целый браслет от «Картье», пытается атаковать.

Большая ошибка, мерзкая ты тварь!

Аггер перехватывает его руку, разворачивается корпусом и с хрустом впечатывает противную рожу в кирпичную стену. Слышится хруст костей и тело мешком сползает на землю, оставляя на кладке широкий кровавый след.

Первый, оправившись от шока, выхватывает нож.

Мое сердце останавливается, полностью.

— Ты, сука, труп! — ревет он и перебрасывает нож из ладони в ладонь. Обращаться с ним он умеет — и я замираю с открытым ртом, так и не найдя силы вдохнуть. — На ремни порежу!

Мой Доберман даже не меняет позы. Он просто стоит между мной и ими.

Расслабленный.

И смертельно опасный.

— Попробуй, — говорит тихо и совершенно спокойно.

Амбал делает выпад. Аггер уходит в сторону, перехватывает его запястье и ломает с сухим, отвратительным звуком. Следующий после этого удар коленом в лицо случается быстрее, чем нож падает на землю с коротким металлическим лязгом.

Я, наконец, делаю громкий судорожный вдох.

Мой Доберман моментально разворачивается ко мне. Ярость в голубых глазах стремительно гаснет, уступая место чему-то… тревоге? Или это просто часть его работы?

— Ты цела, Соска?

Не в силах произнести ни звука, пару раз киваю.

Аггер секунду разглядывает два тела на асфальте — одно не шевелится, другое — жалобно стонет. Аггер забирает мой браслет — пинком переворачивает тело, выдергивает «гвоздь» из кармана, бросает в карман своего пиджака. А потом идет в сторону собаки, намеренно наступив на руку угрожавшего ему ножом урода. Он орет — Аггер кривовато усмехается.

Но когда присаживается на корточки перед псом, снова становится серьезным.

Я цокаю каблуками следом, становлюсь рядышком.

Доберман лежит в луже крови, дышит тяжело и хрипло. Его бок разодран, передняя лапа вывернута под неестественным углом. Но когда Аггер протягивает к нему руку, скалящий на всех зубы пес даже не пытается его укусить. Только слабо, как будто на прощанье, лижет ему руку.

Я вижу, как дрогнули плечи моего киборга и очень хочу до него дотронуться, но почему-то не решаюсь.

— Тише, брат, — шепчет он. Голос, обычно жесткий и сухой, сейчас звучит с невероятной нежностью. — Свои. На этой помойке ты не умрешь.

— Его нужно в больницу, да? — пищу я, потому что, если честно, ничего не знаю о собаках. И на самом деле — боюсь их до дрожи в коленях. Особенно — вот таких.

— Не уверен, что… — Аггер не заканчивает, но его мысль и так понятна.

— Нет, он не умрет! — топаю ногой. Плевать! Я лоб расшибу — но с этой собакой ничего не случится. — Забирай его в машину, Гестапо.

Он осторожно, стараясь не причинить боли, поднимает израненного пса на руки. Доберман точно весит немало, но Аггер держит его легко, как ребенка. Хотя чему я удивляюсь — он и меня носил так же, без намека на усталость. Голова собаки падает ему на плечо, пачкая кровью футболку и руку.

Я иду за ним — точнее, бегу — по каким-то закоулкам, и впервые в жизни не жалуюсь на то, что дважды чуть не подворачиваю ноги. Мои каблуки точно не предназначены для таких променадов. Когда выныриваем на освещенную, знакомую мне площадку с машинами, замечаю стоящих рядом с «Мерседесом» Кирилла и толпу его безмозглых охранников.

— Ключи от машины в переднем кармане, — говорит Аггер, на мгновение останавливаясь, чтобы я достала брелок из его джинсов. — Открой заднюю дверь.

Я киваю, глотая слезы, подбегаю к машине и пару раз нервно нажимаю на кнопку.

— Что за херня?! — орет Кирилл, когда замечает меня и Аггера с собакой на руках.

Тот проходит мимо, словно Евсеев — пустое место.

— Эй! Я с тобой разговариваю, водила! — Кирилл преграждает ему путь. — Ты куда тащишь эту падаль, блядь?!

Аггер останавливается.

Доберман, который выглядел едва живым, издает низкий, утробный рык, глядя прямо на Кирилла, и оскаливает окровавленные клыки.

Евсеев отшатывается.

— Да он бешеный! Ты совсем ебнулся, водила?! Эту падаль нужно пристрелить.

— Отойдите, Кирилл Эдуардович. — Голос у моего киборга ледяной. — Или я спущу его с рук и даже в таком состоянии он успеет отгрызть вам яйца.

Евсеев матерится, секунду медлит, но все-таки уступает дорогу.

Я распахиваю заднюю дверь «Гелендвагена». Аггер бережно укладывает собаку на кожаное сиденье. Кровь тут же впитывается в обивку, но и мне, и ему на это абсолютно наплевать.

— Я сяду с ним, — собираюсь забраться в салон, но голос Кирилла меня останавливает.

— Санни, вообще-то у нас были планы.

Я смотрю на него из-за плеча Аггера. На этот «модный костюм», приправленный брезгливой ухмылкой человека, который видимо решил, что если не смог справиться с собакой — то отыграется на одной бестолковой аквариумной рыбке.

— Да пошел ты нахуй со своими планами, — говорю совершенно спокойно, вспоминая как мой Доберман разговаривал с теми ублюдками в подворотне. Я не такая крутая как он — никто в этом мире не такой крутой! — но мне нравится чувствовать себя зараженной «аггерностью». — Я только что завела себе собаку и мне нужно показать ее ветеринару.

Евсееву очень не нравится, что я разговариваю с ним вот так. Но что он сделает, когда рядом стоит киборг, который порвет его на грязные тряпки раньше, чем он придумает, как мне отомстить?

— Твоему отцу, Санни, очень не понравится, если он узнает, что…

— … что ты и твои хваленые охранники пялились хер пойми куда, пока меня в подворотне чуть не изнасиловали двое амбалов с ножами и пистолетами? — Да, я сука. И что ты мне сделаешь, криптовалютная отрыжка? — Или я расскажу своему отцу, что мы с тобой расстались добровольно, потому что у тебя разболелась голова и ты поехал домой спать? Только думай быстрее, потому что у меня есть на тебя ровно одна секунда.

— Да пошла ты, — он снова сплевывает себе по ноги, разворачивается и уходит.

Я быстро забираюсь на заднее сиденье, рядом с собакой. Я жутко его боюсь, но доберман выглядит таким обессиленным, что даже почти не реагирует, когда я сначала поглаживаю его по носу, а потом аккуратно кладу тяжелую голову себе на колени. Теперь и мое «МиуМиу» в красных пятнах, но мне плевать.

Аггер что-то быстро ищет в телефоне, говорит, что до ближайшей ветеринарки ехать минут тридцать, но можно попробовать «быстрее», намекая на то, что пару раз мы точно нарушим правила. Я уверенно пристегиваюсь и киваю ему в зеркало заднего вида.

Двигатель ревет. Машина срывается с места так резко, что на несколько секунд меня вдавливает в кресло. На трассе Аггер еще немного газует, но мне уже не страшно. Я запускаю пальцы в жесткую собачью шерсть, с ужасом и комом в горле чувствуя, как слабеет его дыхание.

О том, что реву, понимаю по тому, как на руки начинают капать слезы.

— Когда я стану ненужной, — слышу, как будто сквозь толстую стену свой собственный голос, — меня тоже утилизируют. Достанут из аквариума дешевым сачком и спустят в унитаз.

Что я несу?

Не вполне понимаю, потому что это говорит какая-то другая я.

Которая не хочет развлекать Кирилла.

Которая не хочет всю жизнь быть «дорогим активом», который периодически достают из сейфа, чтобы он потрудился на благо семьи и папочкиных капиталов.

Та я, которая готова сбежать к черту на рога от всего этого «счастья», но совершенно ничего не может сделать.

— Тебя никто не тронет, Соска, — слышу приглушенный голос моего Добермана, и наши взгляды снова встречаются в зеркале. — И если ты аквариумная рыбка, то я — бандикут.

Понятия не имею, кто такие бандикуты, но он на секунду корчит в зеркале такое чокнутое выражение лица, что я, шмыгнув, все-таки подтираю сопли.

Частная ветеринарная клиника «EuroVet» в одиннадцать ночи похожа на космическую станцию после нападения на нее неизвестного инопланетного вируса — внутри идеальная белизна и поверхностный монотонный гул кондиционеров, но ни одного живого организма в поле зрения.

Мы врываемся туда, как ураган.

Аггер пинком открывает стеклянные двери, неся на руках обмякшую тушу добермана, а я бегу следом, стуча каблуками по кафелю и заранее вооружаясь кредиткой.

— Врача! — голос моего Добермана гремит на весь холл, заставляя появиться первое живое существо — сонную девушку на ресепшене. Наше появление буквально заставляет ее подпрыгнуть. — Срочно! Собака после боев. Рваные раны шеи, возможны переломы ребер и лапы. Большая кровопотеря.

Он чеканит диагнозы, как будто в тех фильмах про «скорую помощь» — четко, сухо и без паники. Я бы споткнулась на первом же слове.

«Ресепшен» бледнеет, присматриваясь к нашему виду внимательнее, а потом тычет на какую-то кнопку — и в коридоре загорается красная лампа.

— Сюда, в первую операционную!

Нам навстречу тут же выбегают двое врачей в зеленых костюмах, перехватывают у Аггера его ношу и укладывают пса на каталку.

— Спасите его, понятно?! — Я дергаю врача за рукав. — Я — Александра Захарова, и это теперь моя собака!

Он что-то неразборчиво бросает на ходу и двери операционной захлопываются, отрезая меня от единственного существа, которое сегодня имело смысл спасать.

Наступившая почти сразу за этим тишина падает на плечи неподъемной бетонной плитой. Адреналин, который держал меня на ногах последние полчаса, стремительно уходит, оставляя вместо себя ватную слабость. Ноги подкашиваются. Аггер оказывается рядом мгновенно. Сначала ловит мой локоть, потом — меня всю, поднимает на руки, прижимает к себе и несет в зону ожидания. Здесь дорогие кожаные диваны, автоматы с кофе, холодильник с водой и огромная плазма на полстены, по которой крутят что-то о пингвинах в естественной среде обитания.

Доберман усаживает меня на диван, выразительно ждет, пока подам сигналы, что в порядке.

— Голова кружится? Болит где-то? — Хмурится.

— Все хорошо. Просто слишком много эмоций для мажорки с одной извилиной, — пытаюсь шутить.

— Сиди здесь и не двигайся, поняла? Замри.

Мне нравится, когда ты такой деловой и командуешь, знаешь?

Но вслух я не издаю ни звука, только еще раз киваю. Если сделаю это еще раз — точно отвалится голова.

Он отходит — сначала на ресепшен. Замечаю, что когда обращается к девушке — она тут же выскакивает к нему навстречу, пытается хватать за руки, трещит ему что-то мерзким тоненьким голоском насчет крови.

— Р-р-р-р-р… — рычу как будто себе под нос, но Аггер оборачивается. Может быть просто случайно. А потом отводит от себя руки заботушки и что-то у нее просит.

Я его скоро к столбам ревновать начну, как настоящий восточный шейх.

Когда он возвращается, то держит в руках бутылку с водой и несколько круглых ватных дисков. Садится на колени передо мной — и плевать ему будто с высокой колокольни, как это выглядит. Смачивает ватный диск водой, перехватывает мое лицо за подбородок свободной ладонью и аккуратно проводит у меня под глазами. Потом берет новый, складывает вдвое, снова смачивает и наклоняется ближе, чтобы провести медленно-медленно — прямо по краю роста нижних ресниц.

Чувствую как дышит мне в губы. Как осторожно действуют пальцы, на которых запеклась кровь. Полчаса назад этими руками он раскидал вооруженных ножами мужиков, как картонные игрушки. А со мной — так тихонько, что я невольно всхлипываю.

— Не плач, ты уже почти не похожа на панду, — дергает уголком рта Аггер.

— А ты очень профессионально стираешь макияж, доберман, — фыркаю, чтобы не раскиснуть окончательно. — Многих плачущих девушек так к сексу склонил?

— Да не, я просто глаза крашу, — дергает плечом — и берет чистый диск, на этот раз складывая его треугольником, чтобы острым краем подтереть в уголках моих глаз.

Отклоняется, разглядывая мое лицо.

Я тоже смотрю на него, запрещая себе слишком часто глотать воздух между нами, хотя и очень хочется.

Татуированные ладони ложатся на диван по обе стороны моих бедер.

Я протягиваю руку.

Кончиками пальцев веду по его ресницам — они густые и жесткие.

У моего Добермана даже ресницы такие, что можно номинировать на «Мисс Вселенная».

— Врешь, — мой голос падает до шепота.

— У меня просто натуральный эффект, — улыбается.

И я… тоже.

Слезы высохли.

— Ты весь в крови, — разглядываю его плечо и футболку. И показываю пальцем на руки.

— И от меня воняет, знаю, — чешет кончик носа, поглядывая в сторону закрытых дверей, куда увезли добермана. — Кофе тебе принести? Или воду?

Пытается встать, но я удерживаю его, набравшись смелости взять за руку.

Мотаю головой — ничего не нужно.

Не уходи, пожалуйста.

Почему-то сегодня особенно трудно даже пытаться представить, что я могла бы произнести это вслух.

Немного медлю и похлопываю ладонью по дивану рядом с собой.

Когда Аггер садится, и наши бедра трутся друг об друга, ловлю мощный удар тока под кожу. И чтобы сбросить взлетевший до небес градус внутреннего напряжения, шучу:

— Ну вот, ты наконец-то выучил команду «место», Доберман.

— Хорошая собака? — хмыкает откуда-то сверху.

Хороший мой, любимый Аггер. Только как же я тебе об этом скажу?

— Почему ты помог? — занимаю рот разговорами, чтобы не брякнуть то, что говорить нельзя. — Спасать собак не входит в твои обязанности.

Мы сидим рядом, я — ровно, как гвоздь, он — откинувшись на спинку дивана и сложив руки на груди. Так близко, что тепло его тела просачивается мне под кожу даже через одежду. Это аггерская магия, но одно его присутствие согревает меня изнутри.

— Многое из того, что я делаю, не входит в мои обязанности, Александра.

Ну да.

Мои щеки заливает неуместным стыдом, потому что кажется — кроме всего прочего, он имеет ввиду и тот наш «стриптиз» в его душевой.

Неловкость момента нарушает мой начавший оглушительно трезвонить из недр сумки, телефон.

Отец.

Я смотрю на экран, понятия не имея, что делать.

— Ответь, — говорит Аггер, — иначе он поднимет на уши весь город.

Набираю в грудь побольше воздуха и прикладываю телефон к уху, заранее зная, что мне предстоит выдержать. Меня никогда не били, но моего отца сложно назвать хорошим отцом во всем, что не касается исполнения всех моих капризов. Когда дело доходит до нематериальных вещей, он ведет себя как… мудак.

— Да, пап.

— Где ты?! — Его громкий рев заставляет меня отодвинуть трубку от уха. — Я звоню Кириллу и узнаю, что ты, оказывается, подобрала какую-то псину и уехала с Аггером в неизвестном направлении! Ты совсем с катушек слетела, Александра?!

Отец орет так громко, что даже моя попытка прикрыть динамик ничего ровным счетом не дает. Доберман встает и идет к автоматам с кофе.

— Не ори на меня, — пытаюсь противостоять отцу, но в ответ получаю новую порцию обвинений в том, что я не способна выполнять даже элементарные просьбы. — Пап, я в ветеринарной клинике. Жду, когда полечат собаку.

— Какую, к черту, собаку?!

— Мою собаку, папа. — Я прикрываю глаза и выпаливаю, пока он отходит от шока. — Я решила, что мне нужна собака. И я ее себе взяла.

— Санни, немедленно домой! Я пришлю за тобой другую машину. Передай Аггеру, что он нахер уволен!

— Аггер не уволен. — Мой голос становится ледяным, пока я пересказываю ему все, что случилось — как «замечательный Кирилл» сначала заставлял меня смотреть на бойню, а потом он и его охранники хором меня прошляпили, так, что я чуть не оказалась в лапах двух головорезов. Я знаю, что это вряд ли что-то изменит в том, что мне и дальше придется корчить послушную Евсеевскую подружку, но по крайней мере моего Добермана он не тронет. — Аггер единственный, кто вел себя сегодня, как мужчина! Он единственный, кому не насрать на твою дочь, папа! Уволишь его — и клянусь, ты меня больше никогда не увидишь!

В динамике ненадолго повисает тишина — отец переваривает шантаж.

— Мы поговорим об этом дома, — наконец цедит он.

Я сбрасываю вызов — и только теперь замечаю носки черных кед, в которые упирается мой взгляд. Поднимаю голову — рука, уже чистая от крови с маленькими тонкими шрамами под чернильными символами на фалангах, протягивает мне стаканчик с горячим шоколадом. Беру его с благодарной, но по-моему, совершенно кривой улыбкой.

На этот раз он не садится рядом, а просто устраивается на полу напротив, наваливаясь лопатками на стену. Одну ногу сгибает в колене, вторую расслабленно вытягивает вперед, пока потягивает из стаканчика кофе. Вот зачем мужику такие длинные ноги, спрашивается?

— Он ведь… поправится? — Странно, еще пару часов назад я знать не знала ничего о существовании этого пса, а теперь от мысли, что его не вытащат, во рту становится так горько, что не помогает даже горячий шоколад.

— Санни, слушай… — Аггер вздыхает. — Даже если нет — ты уже сделала для него больше, чем это животное видело за всю свою жизнь. Ты не дала ему сдохнуть на помойке — никто не заслуживает такой смерти. Даже собака.

Его лицо становится задумчивым, а когда мне кажется, что я почти угадываю, о чем он сейчас думает — Аггер опускает голову.

Я ничего о нем не знаю. Откуда все те шрамы? Он наемник — это я слышала от отца, но… у меня было много охранников и в доме постоянно кто-то есть, но шрамы я видела только у него. Правда, он первый, кого я видела без рубашки.

— С ним все будет хорошо — я его в лучшую клинику в Эмиратах отвезу частным рейсом, если нужно!

Аггер запрокидывает голову и смеется, но уязвленной и обиженной я себя не чувствую.

— А что потом, Соска?

— А потом я заберу его домой.

Веселье в голубых глазах сменяется скепсисом.

— Домой? В особняк? Твой отец шкуру спустит с нас обоих, а мачеха устроит истерику, что он испортит ей ковры.

— Пусть истерит, — я упрямо вскидываю подбородок. — Этот дом больше мой, чем ее. И я имею право завести собаку. Вот, я ее завела.

— Александра… — Голос моего киборга становится строгим, «учительским». — Это не шпиц и не пудель. Это взрослый кобель добермана. Его били и травили на других собак. У него сломана психика. Это оружие, а не диванная подушка.

— И что?

— И то, что с ним нужно работать. Ему нужна жесткая рука. Дрессировка. Дисциплина. Иначе он станет опасен. Ты с ним не справишься. Ты… — Аггер окидывает меня взглядом, задерживаясь на шее и чуть-чуть щурясь. — Ты слишком мягкая для такого зверя.

— Вообще-то, я и не собираюсь справляться одна. — Наклоняюсь вперед, упирая локти в колени и устраивая подбородок на «подставку» из скрещенных пальцев. И самым невинным тоном, сообщаю свой лучший в мире план: — У меня есть ты.

— Я? — Он снова улыбается той джокерской улыбкой, которая сначала жутко меня злит — а потом заставляет мои колени непроизвольно тереться друг об друга.

— Меня же дрессируешь. — Делаю вид, что говорю об этом легко и непринужденно, хотя на самом деле мне нравится чувствовать его твердую руку — она всегда вовремя и каждый раз кстати. Может, я просто мазохистка, как Анастэйша? — Значит, с собакой тем более справишься.

На этот раз он смотрит на меня дольше, чем я обычно выдерживаю без того, чтобы начать нетерпеливо ёрзать и срочно придумывать, почему не могу броситься ему на шею и поцеловать. В глазах моего Добермана — немного удивления, немного иронии. И еще что-то, что успевает от меня ускользнуть до того, как он снова открывает рот — и становится прежним непроницаемым киборгом.

Я с грустью вздыхаю.

— Ты хочешь, чтобы я дрессировал твою собаку? — переспрашивает Аггер.

— Хочу.

— Это не входит в мой контракт, Соска.

Я триумфально улыбаюсь, возвращая ему сказанные им же минуту назад слова:

— Многое из того, что ты делаешь, не входит в твои обязанности, Александр!

И даже его нравоучительный тон неплохо копирую, вызывая улыбку и ямочки на колючих щеках, в которые до смерти хочется зарыться носом.

— Ладно, мелкая, но, если он сожрет твои туфли, я не виноват.

Я улыбаюсь. Впервые за этот вечер искренне и впервые мне кажется, что все будет хорошо.

Плохо только то, что адреналин вышел из меня окончательно и его место занимает свинцовая усталость. Веки начинают предательски тяжелеть — так стремительно, что я буквально клюю носом. Аггер встает, отряхивает брюки и занимает место рядом, пока я откидываю назад голову, стараясь сохранить себя в подобии горизонтального положения.

— Поспи, мелкая. — Он забирает стаканчик из моих пальцев. — Я тебя разбужу, когда будет что-то известно.

Его слова действуют, как заклинание — голова сама собой клонится вбок. К его плечу.

Аггер, минуту назад сидевший ровно, отклоняется назад, забрасывает руку на спинку дивана.

Я борюсь с собой просто для вида, а потом сдаюсь и опускаю голову ему подмышку.

Секунда — и голова сползает дальше, на твердую грудь, в которой уверенно и спокойно бьется сердце.

Его рука — я чувствую это кожей — чуть-чуть опускается вниз.

Обниматься на глазах у всех нам, конечно, нельзя.

И у нас не те отношения, чтобы я могла порыдать у него на груди и получить порцию утешительных нежностей.

Но.

Это самый теплый момент за все двадцать лет моей жизни.

— Мне нравится, как ты пахнешь, Доберманище, — бормочу, пытаясь не спать и наслаждаться моментом, но глаза почему-то все равно слипаются. Буквально за секунды.

— Я пахну кровью и псиной, Санни, — отвечает он, и приятный рокот в его груди добивает остатки моего сознания.

— А, по-моему, как ванильное мороженое. Я бы тебя съела.

Я проваливаюсь в сон без сновидений, чувствуя себя в полной тотальной безопасности.

Я не знаю, сколько именно сплю, но когда голос врача вытаскивает меня из безопасного забытья на плече своего Добермана, первое, что бросается в глаза — в клинике снова гробовая тишина, как до того, как мы сюда приехали. И что Аггер сидит ровно в той же позе, как будто боялся пошевелиться, чтобы меня не разбудить.

У меня затекла шея, но мне так тепло, что не хочется шевелиться.

Мы сидим так близко, словно приросли друг к другу.

Врач стоит перед нами, стягивая маску и разминая пальцы. Аггер выпрямляется и мне приходится убрать голову, из-за чего под кожу моментально просачивается холод, хотя на улице — июль.

— Как он? — Я оттягиваю вопрос до последнего, но все-таки задаю его, поднимаясь следом за своим Доберманом.

— Живучий, — врач устало улыбается. — Мы его залатали. Ребра целы, только ушибы. С лапой хуже — сложный перелом, пришлось поставить спицу. Шею зашили, повезло, что на задеты артерии. Кровопотеря большая, но мы влили плазму. Сейчас он спит под наркозом.

Я издаю слишком громкий для этого тихого места вздох облегчения. Я слишком старательно убеждала себя в том, что с моим псом не может случиться ничего плохого, потому что он мой. Если бы плохое все-таки произошло… не знаю, возможно, я впервые в жизни упала бы в обморок.

— Мы можем его забрать?

— Точно не в ближайшие пару дней, — безапелляционно отсекает ветеринар. — Ему нужен профессиональный уход, перевязки, капельницы. И постоянный присмотр специалистов за швами и за состоянием лапы.

Я киваю, впервые в жизни заталкивая свое капризное «а я хочу здесь и сейчас!» куда-то очень далеко.

— Сейчас вам нужно оформить животное, — врач переводит взгляд с меня на Аггера и обратно. Хмурится.

— Это не наш пес, — объясняет мой Доберман. — Александра Викторовна выкупила пса у людей, которые собирались его пристрелить.

Ветеринар смотрит на меня с уставшей улыбкой и говорит, что этому доберману очень повезло, что я оказалась в нужном месте, в нужное время.

За стойкой регистрации та самая девица, которая раздевала моего Аггера глазами. И даже сейчас, хоть я стою рядом и по-хозяйски цепляюсь за его запястье, продолжает смотреть на него, как крыса на сыр. Я делаю шаг вперед, заставляя переключиться на меня. А еще очень надеюсь, что мой пристальный взгляд на тяжелую хрустальную вазочку с карамельками, она прочитает правильно: «Только дернись в его сторону — и я проверю твою голову на прочность вот этой штукой!»

Она моментально делает морду кирпичом.

— Кличка животного? — Ее пальцы зависают над клавиатурой.

Эм-м-м… Кажется, Кирилл выкрикивал что-то про «демона», но я точно не хочу, чтобы в новой жизни моего добермана было что-то из его ужасного прошлого. Достаточно и тех шрамов, которые на нем наверняка останутся навсегда.

Я вопросительно смотрю на Аггера.

Он задумчиво трет подбородок.

— Может, Гарм? — Предлагает — и ждет моего одобрения.

— Гарм? — переспрашиваю я. — Это что-то немецкое? Имя твоего дедушки?

— Скандинавское, Александра. Так зовут пса, который охраняет вход в мир мертвых. Он тоже весь в шрамах и тоже вернулся с того света. Твоему доберману подходит.

— Мне нравится. — Мой рот растекается в счастливой улыбке. — Пишите: Гарм. Владелец — Александра Захарова.