Глава пятнадцатая: Санни

Июльское солнце плавит столицу, асфальт и мои мозги, превращая воздух в густую дрожащую дымку. Даже здесь, с элитном поселке, где, кажется, каждое дерево должно дарить прохладу, духота стоит просто невыносимая. Она давит на плечи, легкие, и делает каждое движение ленивым и замедленным, как в кино.

Столбик термометра уже третий день не опускается ниже отметки в тридцать градусов.

Я лежу в шезлонге у бассейна, спрятав глаза за огромными темными очками. Рядом, в серебряном ведерке, покрытом капельками конденсата, умирает лед в моем лимонаде. На коленях лежит открытый планшет с какой-то статьей по макроэкономике, которую я честно пыталась читать последние полчаса, но не продвинулась дальше заголовка.

Потому что мое внимание приковано к другому объекту.

Объекту, из-за которого я предпочитаю умирать от жары и игнорирую спасительную прохладу кондиционеров в доме.

В пятидесяти метрах от меня, на идеально подстриженном газоне возле гостевого домика, происходит магия. Или дрессировка. Или акт чистого мужского доминирования, от которого у меня во рту пересыхает сильнее, чем от жары.

Аггер занимается с Гармом.

Прошло три недели с той ночи в клинике, а у меня с отцом до сих пор необъявленная «холодная война» на тему того, что я послала Кирилла. Когда мы вернулись домой из ветеринарной клиники, отец ждал нас в гостиной, несмотря на четвертый час ночи. Затащил в кабинет и орал так, что гудели стены и подпрыгивал потолок. Наверное, если бы я не была такой уставшей, то огрызалась бы активнее, но в том конкретном случае это было даже к лучшему. По крайней мере, я не наговорила себе на новый домашний арест. Правда, пришлось согласиться на все условия — быть шелковой, тихой и покладистой с Евсеевым-младшим, как уточка. Или: «Собака отправится на помойку, Александра, я не шучу!»

Я согласилась на все. И написала под его присмотром длинное извиняющееся сообщение, в котором покаялась даже в том, чего не делала. Кирилл, разумеется, «великодушно простил», но пару дней демонстративно наказывал меня отсутствием привычного утреннего букета. Никогда в жизни я не обожала так свою комнату, как когда она очистилась от этих пафосных веников! Жаль, что ненадолго.

Через неделю мы с Аггером забрали Гарма домой. Еще несколько дней мой Доберман сам делал ему уколы и менял повязки, а потом пес как-то сразу ожил и стремительно пошел на поправку.

Диана, сам собой, возненавидела его с первой секунды появления в доме, но даже всех ее оральных талантов не хватило, чтобы перевесить мое «хочу». Так что она продолжает демонстративно затыкать нос, когда мы с Гармом появляемся в поле ее зрения.

Сейчас Гарм уже окреп. Его шрамы затянулись, превратившись в розовые рубцы на черной шкуре, шерсть начала блестеть, а в глазах вместо обреченности появился умный, оценивающий блеск. Он перестал хромать, хотя все еще бережет левую лапу. А еще мне кажется, что эта собака намного умнее меня, потому что даже мое сказанное обычным голосом «спать — вот там» (на большой мягкой лежанке у меня в комнате) он понял с первого раза. Хотя ночью я тащу его к себе в постель. В те разы, когда он не ковыляет спать к Аггеру — он ему спать в кровати запрещает настрого. В том, что у нас теперь есть собака, которая в течение ночи может пару раз перебраться из одних рук в другие, есть что-то такое же интимное, как секс.

Но главное изменение произошло все-таки не в теле Гарма, а в его характере.

Этот пес признал вожака. И это, разумеется, не я.

— Sitz, — голос Аггера доносится до меня тихо, но отчетливо. Он не кричит — в принципе, и на Гарма — в частности. Ни разу не слышала, чтобы хоть немного повышал голос. Он отдает команды низким, ровным тоном, в котором звучит абсолютная, непререкаемая власть.

Аггер стоит вполоборота ко мне. Не в брюках как обычно, а в потертых, низко болтающихся на бедрах джинсах, и серой, насквозь пропитанной потом на спине, футболке.

Мышцы на его руках напрягаются, когда он жестом указывает псу место.

Гарм мгновенно садится, настороженно ловя взглядом и торчащими строго ровно ушами каждое движение своего вожака. Ждет с написанной на морде готовностью исполнять.

— Platz, — следует новая команда.

Доберман ложится — без заминки и попытки оспорить.

Я обожаю наблюдать за этим священнодействием, испытывая смесь восхищения и жгучей зависти к собственной собаке. Тупо, конечно, но то, как Аггер управляет им — это что-то за гранью понимания того, как я раньше думала, работают законы этого мира. Он командует Гармом не силой и не побоями, как его прошлые хозяева, он делает это исключительно волей, спокойствием и уверенностью в том, что главный здесь — он, а не пес.

Гарм чувствует эту силу и охотно ей подчиняется.

А я… каждый раз ловлю себя на мысли, что когда Аггер рядом, когда он просто что-то говорит, мне тоже хочется… подчиняться? Перестать быть капризной сучкой, перестать огрызаться и просто делать то, что он скажет.

От этой мысли по спине пробегает холодок, несмотря на тридцать градусов в тени.

Аггер делает шаг назад, не разрывая зрительного контакта с собакой.

— Bleib, — командует он.

Это тоже по-немецки, означает: «Ждать».

Он отходит дальше. Пять метров. Десять. Гарм лежит неподвижно, как черный обсидиановый сфинкс. Его «живость» выдают только подрагивающие от нетерпения ноздри, когда втягивает воздух.

Я как-то спросила, почему он обучает его на немецком, и Аггер спокойно, состроив серьезную рожу, сказал, что немецкая собака на уровне инстинктов лучше понимает родной язык. А когда я скривилась и сказала, что немецкий мне никогда не давался — начал хохотать. Конечно, это была шутка. Просто, команды на немецком короче, и легче для произношения. Но простое «сидеть» и «лежать» пес понимает точно так же.

Пока я плавлюсь под солнцем совсем не из-за жары, Аггер жестом подзывает пса. Гарм срывается с места, как черная молния, подбегает к нему и садится у левой ноги, заглядывая в лицо. Аггер треплет его по холке.

— Молодец.

В этой короткой похвале, сказанной хрипловатым голосом, больше одобрения, чем во всех словах, которые я за всю свою жизнь слышала от отца.

Я делаю глоток теплого лимонада, пытаясь смыть ком в горле, гипнотизируя Аггера обернуться и посмотреть на меня хотя бы одним глазом, но он не смотрит. Никогда не смотрит, хотя я, как дурочка, по два раза в день меняю купальники, надеясь впечатлить его если не своими выдающимися формами, то хотя бы соблазнительным видом.

Когда мой Доберман вытирает пот со лба краем футболки, обнажая полоску смуглого живота с той самой охренительно сексуально стекающей под пояс джинсов дорожкой волос, я смыкаю колени, ёрзая в шезлонге, который вдруг становится горячим, как печка.

Я хочу его — и признаюсь себе в этом честно.

Хочу так сильно, что иногда это просто физически больно. Нуждаюсь в том, чтобы он посмотрел на меня так же, как на Гарма — как на существо, которое принадлежит ему.

Но он, конечно, не смотрит и как настоящий профессионал держит дистанцию.

— Санни, дорогая, ты сгоришь, — раздается над ухом ленивый, тягучий голос.

Я вздрагиваю, возвращаясь в реальность.

Мачеха выплывает на террасу у бассейна, как дорогая яхта из порта. На ней шелковый халат в пол с принтом из павлиньих перьев, на голове тюрбан, в руке — бокал с чем-то кислотно-желтым и судя по совершенно не аппетитному виду, очень полезным.

Она скидывает халат, оставаясь в серебристом купальнике, ткани на который пошло меньше, чем на три носовых платка. Занимает соседний шезлонг, изящно вытягивая ноги.

Я даже не тружусь отвечать на этот «акт заботы», снова надеваю очки и беру планшет, делая вид, что собираюсь погрузиться в чтение. Но краем глаза все равно замечаю, что она выразительно пялиться в сторону лужайки, где Аггер уже закончил тренировать Гарма и теперь просто играет с ним, бросая фрисби.

— Аггер просто мастер контроля, — Диана улыбается так, словно в эту минуту облизывает его своим поганым языком. Интересно, если я выверну на нее ведерко с остатками льда — это будет считаться за «помощь от теплового шока»? — Дрессирует все, что движется. Собак… Людей…

Ее тон мне совершенно не нравится, как и взгляд, который Диана переводит на меня, сдвигая очки на кончик носа. Она подвела глаза даже просто, чтобы полежать возле бассейна, Господи.

— Ты торчишь тут часами, дорогая. Я понимаю, что есть причина, но…

— Я слежу за тем, чтобы моя собака была в порядке, потому что несу за нее ответственность, — огрызаюсь и показываю планшет. — И пытаюсь учиться, так что если не возражаешь…

— Конечно-конечно, учеба, забота. — Мачеха щебечет настолько притворно-ласково, что это за пределами любой иронии. — В твоем возрасте, Санни, девочки часто попадаются… на жалость к бездомным животным. Это такой банальный сюжет, милая. «Леди и Бродяга». Только в жизни он обычно заканчивается грязью, слезами и абортом.

Она, разумеется, не про Гарма.

Я прикусываю язык, чтобы не ляпнуть что-то сгоряча, хотя раньше уже бы напихала ей трехэтажных и в хвост, и в гриву.

— Не суди по себе, Диана. — Смотрю на нее примерно так же, как смотрела бы на сушеную воблу. — Если ты в молодости без трусов бегала за садовниками, это не значит, что все такие.

Ее лицо каменеет на секунду, но она быстро берет себя в руки.

— Я просто предупреждаю, — она делано безразлично пожимает плечами. — Твой отец так занят делами, что не видит катастрофу, которая зреет прямо у него перед носом. Но я-то не слепая.

— У тебя просто очень богатое воображение и уйма лишнего времени, — кривляюсь, очень старательно делая вид, что она стреляет вхолостую. — Могу прислать тебе парочку ссылок на сайты любителей конспирологических теорий — найдешь братьев по разуму, может быть, даже узнаешь, кто убил Кеннеди.

Наш взаимный обмен укусами прерывает выходящая на террасу служанка и двое мужчин в комбинезонах с логотипами доставки. Они тащат что-то громоздкое, что при ближайшем рассмотрении оказывается огромной корзиной бордовых роз. И следом идет еще один — с подарочным бирюзовым пакетом.

— О, Кирилл, кажется, наконец-то тебя простил, — говорит Диана, когда цветы оказываются возле моих ног, а пакет — на столике рядом.

Я даже притрагиваться ни к чему из этого не хочу, но Диана медленно ломает бровь, наблюдая так, словно в ее мозгу есть маленькая, фиксирующая каждую мою реакцию, камера. Я замечаю торчащий из букета плотный конверт и беру его, с трудом превозмогая нарастающее раздражение внутри.

«Самой прекрасной и самой строптивой», — написано на тисненой, пахнущей его чертовым поганым одеколоном карточке. — «Надеюсь, эти цветы поднимут тебе настроение перед сегодняшним вечером. Твой К.»

День был идеальным до того, как Евсеев решил напомнить о том, что вечером у нас очередное «грандиозное закрытое событие только для своих», под которое отец полностью снял весь «Матисс» — лучший видовой ресторан столицы. Евсеевы там будут всем составом, а еще партнеры отца и даже парочка политиков из высших эшелонов власти. Зачем и почему — меня, как обычно, никто в известность не ставит. Остается только надеяться, что это как-то связано с тем, что в последние недели настроение моего отца заметно улучшилось. Боже, если он нашел способ решить свои финансовые проблемы — первым делом я избавлюсь от Кирилла и его липкого присутствия в своей жизни. Потому что меня уже реально мутит от необходимости восторгаться могилами мертвых цветов.

Мне хочется посмотреть на своего Добермана. Хочется как-то дать ему понять, что это ничего не значит, что самый ценный подарок — розовый и нелепо улыбающийся — лежит в моей кровати. Но мачеха следит за мной, как камера с лазерным наведением, поэтому я просто верчу конверт в пальцах, вымучивая из себя какое-то подобие улыбки.

— Ну же, — подгоняет Диана, — открой. Там наверняка что-то красивое и безумно дорогое. Кирилл очень щедрый. И все спускает тебе с рук. Ты даже не представляешь, как тебе повезло. Будешь вести, себя как маленькая сука — парня уведут. Я слышала, что на горизонте уже мелькает достойная кандидатура.

Если она это о той певичке — то я ей вдогонку еще и все его подарки отправлю.

— Мужчина, которого нужно держать на привязи, как телка, не стоит даже веревки, за которую его привязали. — Бросаю конверт на столик. — Пусть уходит, если хочет — никогда за хуями не бегала и не собираюсь этого делать.

— Санни, деточка, прямо сейчас ты возьмешь телефон и позвонишь Кириллу. — Ее голос становится жестким, несмотря на улыбку на лице. — Будешь ласковой и поблагодаришь его, как следует.

— Ты мне приказываешь? — Злость, которую я с таким трудом сдерживала, все-таки прорывался наружу, заставляя меня скинуть ноги с шезлонга и сесть, вцепившись в края ладонями, чтобы «случайно» не расцарапать лицо «любимой мачехи». — Ты забыла, что ты в этом доме просто мебель, которая иногда раздвигает ноги?

— Санни, деточка, нельзя быть такой наивной в двадцать лет. — Ее мои слова совершенно не задевают. — Я родилась в холодной студенческой общаге, ты — с золотой ложечкой во рту, но мы с тобой абсолютно одинаково раздвинем ноги, когда прикажут и для кого прикажут. Не думай, что ты какая-то особенная. Кирилл сейчас решает важные вопросы, в том числе — и безопасности бизнеса. Так что прекращай пускать слюни на своего секси-охранника и займись делом.

Я сжимаю челюсти так сильно, что во рту проявляет привкус металла и соли.

— Тем более, — продолжает мачеха, разглядывая моего Аггера так, словно он — в ее сегодняшнем меню на ужин, — ты понятия не имеешь, что делать с таким мужчиной. Думаю, просто снять трусы и лечь бревном, как принцесса, его не впечатлит.

Она проводит языком по губам, все-таки достает своим жалом до самого больного.

Я вскакиваю на ноги и пинаю корзину ногой, как будто бедные розы виноваты в том, что вся моя жизнь — один сплошной несмешной цирк. Диана в ответ откидывается на спинку и наблюдает за моей истерикой с торжествующим видом.

До меня слишком поздно доходит, что я выдала себя с потрохами — реакцией, злостью и ревностью. Это не то же самое, что поймать меня за руку в комнате Аггера, но все равно красноречиво.

— О, неужели у тебя все настолько серьезно? — Ее ядовитым сочувствием можно убить слона. — Бедная, бедная глупая девочка. Влюбилась в прислугу. Знаешь, что Виктор с ним сделает, если узнает?

— У тебя проблемы с головой. — Хватаю планшет и разворачиваюсь в сторону дома, даже не притронувшись к бирюзовому пакету.

— Твой отец его уничтожит. — Не важно, что я не хочу слушать — она все равно впрысквает эту грязь мне под кожу. — Он не просто его уволит, Санни — он сделает так, что этот милый блондинчик просто… растворится. Потому что твой отец не потерпит, чтобы его дочурка таскалась с обслугой. Так что, если ты хоть немного дорожишь жизнью своего «песика», держись от него подальше. И улыбайся жениху. Поласковее.

Я стою, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Хочу выплеснуть ей в лицо остатки лимонада.

Хочу послать нахуй.

Хочу сказать, что мой Аггер — лучше, честнее, смелее и сильнее их всех!

Но я молчу.

Потому что… у моего Аггера только пистолет и кулаки. А я — маленький винтик в сложной людоедский машине. И в конце концов, он ведь правда просто мой телохранитель. Одна плюшевая игрушка и та сцена в душе не стоят того, чтобы рисковать его жизнью.

Злость трансформируется в отчаяние и беспомощность, и подкатывает к горлу комком тошноты.

— Не знаю, о чем ты сейчас думаешь, но кажется, впервые в жизни ты думаешь в правильном направлении — комментирует Диана.

— Думаю о том, что хочу позвонить Кириллу и поблагодарить его за внимание, — отвечаю ледяным тоном.

— Вот и умница. — Мачеха снова расслабляется, возвращаясь к своему смузи. — Я знала, что ты умная девочка.

В дом я не иду, а почти бегу, не оборачиваясь, чтобы не споткнуться об взгляд Аггера — почему-то кажется, что сейчас он все-таки на меня смотрит. Не хочу чтобы видел, какая я трусиха. И не хочу знать, что он думает, видя очередную корзину. Что тут думать, боже? Что я рада? Что меня можно купить за розы и цацку?

Я влетаю в свою комнату, хочу захлопнуть дверь, но не успеваю — охрана тащит следом корзину (видимо, закомандовала Диана) и я забиваюсь в угол, пока эта дрянь занимает огромное пространство в центре. Пакет из ювелирного салона тоже материализуется на прикроватной тумбе. Но как только все уходят, я закрываюсь на замок и сползаю по двери на пол, обхватив колени руками.

Комната стремительно наполняется приторным ароматом роз — тепличные обычно не пахнут, но их просто слишком много. Это ощущается, как запах кладбища и почему-то как запах моей будущей жизни: послушного папочкиного актива.

Может быть, мне просто сбежать?

На Бали.

Жить в хижине под пальмами, есть кокосы и купаться в океане.

На мгновение эта мысль не кажется такой бредовой. Правда, следом за ней приходит другая — циничная. О том, что я в своей жизни не работала ни дня, у меня нет денег, потому что отец контролирует все мои счета, у меня нет образования и я даже кофе без помощи машины не знаю, как сварить. Я просто типичный продукт своей среды — безмозглая и безрукая.

Мой телефон вибрирует входящим сообщением как раз в ту минуту, когда я готова разрыдаться над своей горькой судьбой, наплевав на то, что через несколько часов мне нужно будет сверкать лицом на потеху папочкиным друзьям.

Открываю сообщение — и громко шмыгаю носом. От счастья.

D_7.62: Что бы она тебе ни сказала — забей хуй.

Я громко булькаю носом, и тут же тру его ладонью, потому что меня все-таки прорывает на сопли.

Я не могу сказать ему правду.

Не всю.

Но.

Я: Она сказала, что ты любишь опытных женщин.

D_7.62: Говорю же — забей.

Я: А каких женщины ты любишь, Гестапо?

Я поднимаюсь с пола, иду к окну и в пару движений задергиваю шторы. Создаю себе полумрак и наполняю его хрипловатыми голосом Майли Сайрус.

Когда возвращаюсь к телефону, сообщение все еще без ответа.

Я: Взрослые? Блондинки? Брюнетки? Которые не стесняются?

Заваливаюсь на спину на кровать, держа телефон на вытянутых руках над головой.

Вижу, что прочитал — и снова молчит.

А мне отчаянно хочется с ним разговаривать. Даже если он сделает мне больно правдой, к которой я не готова. Ну, например, что предпочитаю знойных грудастых брюнеток лет около тридцати и без дурацких веснушек, которые нужно замазывать тоналкой и шиммером.

D_7.62: Тех, которые не падают в обморок от вида сбитых костяшек.

Перечитываю это сообщение несколько раз. Это может быть о многих — и обо мне в том числе.

Я: Еще!

D_7.62: Не задающих глупые вопросы.

Я: Значит, я тебе нравлюсь — я никогда не задаю глупые вопросы☺️

Я пару минут жду, что он ответит, а потом, когда понимаю, что нет, со вздохом набираю номер Кирилла. Становлюсь перед зеркалом, пытаясь корчить какой-то более-менее счастливый вид. У меня ничего не получается, даже когда голос разума подсказывает, что от этого зависит участь моего пса. Но стоит подумать об Аггере и о том, что он все замечает, даже когда кажется, что совсем на меня не смотрит — лицо покрывается горячим, затапливающим каждую веснушку румянцем.

Кирилл отвечает вальяжно, видимо думает, что таким образом наказывает меня за то, что я не упала ему в ноги через секунду после того, как принесли букет и подарок. Я вдруг с облегчением понимаю, что просто — тупая аквариумная рыбка, и совсем не обязана понимать, что там ему нравится, а что нет, и просто несу всякую чепуху.

Я лгу, как дышу — без малейших угрызений совести. Я должна поддакивать делам отца, должна быть винтиком в системе, чье мнение никого не интересует, но никто не может заставить меня испытывать счастье или, тем более, эмоции по отношению к этому уроду.

В конце концов, это просто игра, и рано или поздно, но она закончится.

Я просто немножко подожду.