Глава шестадцатая: Санни
О том, что вечер все-таки выбивается из череды мероприятий, на которых я вот уж третий месяц обязана появляться под руку с Кириллом, становится понятно по тому, что за три часа до начала в дом приезжает целая команда людей. Меня собирают, как конструктор «Лего» для взрослых — деталь за деталью, слой за слоем, пока от живой девушки не остается только глянцевая оболочка.
Я сижу перед зеркалом в комнате, пока вокруг суетятся стилисты. Одна колдует над волосами, укладывая их в сложную, неестественно идеальную волну, вторая «рисует» мне новое лицо. Оно мне не нравится, хотя даже самая едкая камера не найдет теперь ни единого изъяна на моей коже, а из-под плотного слоя тонального крема не вырвется ни одна веснушка.
— Чуть больше хайлайтера на скулы, — командует мачеха, получившая у отца право собрать и нарядить меня, словно я ее личная кукла Барби. — Она должна сиять.
Мои попытки все-таки узнать, по какому поводу меня готовят, как жертвенную овцу на убой, так ничего и не сказала. Отмахнулась, типа, просто у меня крайне потерянный вид и будет лучше, если я доверюсь профессионалам. Я сделала вид, что поверила — как будто у меня был выбор — но внутренне состояние тревоги с каждой минутой все сильнее ползет вверх.
В отражении у меня вид на миллион баксов.
Внутри — как будто я банкрот.
Меня тошнит.
Не от этого странного флёра загадки, а от ощущения собственной беспомощности. Еще пару часов назад я чувствовала себя живой, дерзкой, почти счастливой, переписываясь с Аггером, а теперь меня упаковывают, словно десерт перед подачей на стол.
Когда приносят платье, Диана всплескивает руками. Темно-синий шелк, расшитый тысячами мелких кристаллов, сверкающих под направленными ветром, как будто бриллианты. Если бы я надевала его при других обстоятельствах, то могла бы сказать, что это определенно лучшее платье в моей жизни. Но сейчас, когда приходится позволить натянуть на себя этот чехол, оно ощущается очень тяжелым, холодным и скользким, как змеиная кожа.
А когда начинают застегивать потайные крючки на спине, способность дышать резко начинает казаться мне счастьем.
— Идеально, — выдыхает Диана, наяривая вокруг меня круги. — Кирилл потеряет дар речи.
— Надеюсь, навсегда, — бормочу себе под нос, не сильно заботясь о том, услышит меня кто-то или нет.
Когда с приготовлениями покончено, я чувствую себя не человеком, а куклой, которая с трудом переставляет ноги на огромных шпильках, потому что все эти красивые камушки — черт бы их побрал! — ощущаются, как штанга на отказном подходе.
Я спускаюсь в холл.
Отец уже ждет. Он в смокинге и почему-то сильно нервничает. На меня бросает короткий оценивающий взгляд, кивает, удовлетворенный тем, как я выгляжу, хотя обычно ему просто все равно — главное, что я не пьяная и стою на ногах. А тут даже подходит, наклоняется ближе и требует:
— Не подведи меня сегодня, Александра.
— Мне кто-то объяснит, что происходит?! — громко шиплю, потому что именно в эту минуту столбик внутренней тревоги пробивает отметку максимум.
— Просто молчи. — Челюсти и кулаки отца синхронно сжимаются. Он тоже на взводе. — Не так уж сложно, правда? Хотя бы это за двадцать лет ты в состоянии сделать без фокусов?
— Я буду стараться, папа, — отвечаю голосом заводной куклы. Так, как он ждет — послушно, покорно.
Отец удовлетворенно кивает дает отмашку выдвигаться.
Мы выходим на улицу.
Вечерний воздух все еще душный после дневной жары, в лицо моментально ударяет волна жара, предательски плавя остатки моего терпения. Я знаю, что не должна паниковать, уговариваю себя просто потерпеть, как просит отец. Как там в черной шутке? «Если вас пытаются поиметь без согласия — постарайтесь расслабиться и получить удовольствие». Или это нихрена не шутка?
«Мерседес» стоит у крыльца — намытый и хищный.
Аггер у задней двери: черный костюм, белая рубашка расстегнута на одну верхнюю пуговицу. Без галстука, хотя судя по тому, как мы все тут нарядились, мероприятие обязывает. Он выглядит… пугающе мрачным. И таким красивым, что хочется броситься к нему на шею и сказать, как я его люблю — и пусть только посмеет сказать в ответ, что не любит — убью!
Я ищу его взгляд в надежде увидеть там горячую искру, которая была в наших сообщениях. Хочу увидеть «D_7.62», который шутит про плюшевого охранника и сладкое для моего мозга.
Но передо мной стоит Александр Аггер — не человек, а функция, чья задача сегодня — следить за тем, чтобы шкура объекта охраны осталась целой. О чем он вообще думает — понять сложно. Лицо у него непроницаемое, челюсти плотно сжаты, совсем, как в тот день, когда он появился в нашем доме. Даже мой роскошный вид оценивает, как будто перед ним — манекен, а не девушка.
Только на одно мгновение, когда мы все-таки смотрим друг на друга, слегка поджимает губы и громко втягивает воздух так, что крылья его носа расширяются, словно у хищника. Он знает, куда мы едем. И, кажется, знает, что там будет.
Аггер открывает дверь. Протягивает руку, чтобы помочь мне сесть — платье узкое, и без помощи я буду выглядеть, как каракатица на льду.
Вкладываю свои пальцы в его ладонь. Чувствую прожигающий мой затылок взгляд Дианы и начинаю дышать по внутреннему метроному, хотя от ощущения горячей шершавой ладони сердце как будто готово выпрыгнуть из груди. Хочется отчаянно крепко сжать его пальцы. Чтобы он без слов услышал: «Забери меня отсюда, пожалуйста… просто сверни не туда и… пусть весь мир катится к черту!»
Но я молчу, не позволив себе даже вежливую улыбку, а он очень профессионально помогает мне сесть. И только потом, когда оказываюсь в салоне, замечаю, как Аггер одергивает руку, сжимает пальцы в кулак — резко, с силой, до побеления костяшек. Словно мое прикосновение оставило ожог на его коже. Или вдруг стало неприятным?
Всю дорогу мы молчим. Отец и Диана едут в первой машине, мы с Аггером — во второй, с машиной сопровождения сзади. Нас разделяет только несколько метров, спинка его сиденья — и непроходимая пропасть несказанных слов.
Я хочу пошутить, как-то разбавить невыносимый градус подступившего прямо к верху горла дерьма. Но на ум, как назло, ничего не приходит. А Доберман, как будто чувствует — делает музыку чуть громче, ставя точку в любых, пусть даже только мысленных, попытках поговорить.
Поэтому я просто выпрямляю спину, напоминаю себе о долге и обязательствах тупой радужной рыбки — и отворачиваясь к окну.
Ресторан «Матисс» сверкает, блестит и гудит. Это место на небоскребе, окруженное стеклянными стенами и лучшим видом на сверкающую огнями столицу, но мне здесь не нравится. Потому что здесь страшно высоко. И потому что когда мы выходим из лита — меня сразу накрывает волной чужого липкого внимания. Отец здоровается, мачеха старательно корчит светскую вежливость, а я просто переставляю деревянные, уже практически не сгибающиеся в коленях ноги. Обращаю внимание только на то, что для такого собрания «сливок» в зале подозрительно нет ни одного фотографа. Значит, будет что-то очень закрытое, только для своих. И я позволяю себе хрупкую надежду, что дело все-таки в том, что отец просто собирается подписать сделку, которая спасет его драгоценные фуры.
Кирилл материализуется рядом мгновенно, как черт из табакерки.
— Санни, боже…! — Евсеев берет мою руку и целует воздух над ней — жест абсолютно показушный. Не имеющий ничего общего с вежливостью. Он сменил свой привычный парфюм на что-то приторно-сладкое, и я понимаю, что запах сожженных на костре клопов был еще очень даже ничего.
В ответ я выдавливаю улыбку и бросаю что-то нечленораздельное. Какая разница — он все равно никогда не слушает. Я нужна рядом только в качестве диско-шара — чтобы сверкать и привлекать к нему внимание.
Но сегодня что-то не так. Это ощущается по тому, как его рука по-хозяйски ложится на мою талию, притягивая так тесно, что я морщусь и пытаюсь вернуть себе хоть сантиметр личного пространства. Бесполезно — Евсеев ведет себя, как охотник, хвастливо показывающий трофей.
— Идем, я познакомлю тебя с важными людьми.
И тащит меня сквозь толпу. Я киваю, улыбаюсь, отвечаю на дежурные вопросы. «Да, прекрасный вечер. Да, я учусь. Спасибо, это мой натуральный цвет волос…»
Чувствую себя марионеткой, только за нитки сегодня почему-то дергает не отец, а Кирилл.
Когда перед глазами начинает рябить, а уши закладывает тревога, в панике ищу взглядом своего Добермана. Чтобы схватиться за мою единственную точку опоры в этом долбаном цирке уродов.
Он здесь — стоит у стены, недалеко от входа, в тени декоративной колонны. Не улыбается. Тяжелый взгляд профессионально скользит по залу, оценивая риски. А я ужасной жгучей ревностью оцениваю совсем другие «риски» — липкие, сальные женские взгляды. Как с него не сводит глаз дочка министра, как жена банкира, которой крепко за тридцать, пялится на моего Добермана, пошло облизывая похожие на куриную жопу губы. Не удивительно, что он для них, как медовая ловушка — на фоне пузатых лощеных кошельков в пиджаках от «Бриони», Аггер похож на случайно забежавшего на выставку пуделей дикого волка. Господи, да вокруг него столько тестостерона, что можно собирать сачком!
Одна из девиц — высокая роскошная брюнетка в красном — нарочито проходит мимо, задевая его плечом. И тут же оборачивается, что-то говорит, улыбаясь во все тридцать два винира.
Аггер даже не смотрит в ее сторону — коротко кивает и отворачивается.
Но меня даже это не успокаивает. Меня убивает сам факт, что все они — любая дура в этом зале! — могут смотреть на него сколько захочется, могут улыбаться ему, могут флиртовать. А мне в его сторону больше секунды даже дышать запрещено! И все мои попытки привлечь его внимание, и даже то, что я так наивно кормила его с ложки дурацким мороженным, сейчас кажутся просто верхом наивности. Отравленные слова мачехи о том, что «такие мужчины любят совсем других женщин», второй раз за день ложатся на благодатную почву.
— Санни, детка, ты меня слышишь? — В мое сознание врывается голос Кирилла.
— Что? — Я вздрагиваю, едва не выронив бокал из рук.
— Я говорю, пойдем. Отец хочет сказать тост.
Он тянет меня в центр зала.
Музыка стихает.
Свет приглушают, оставляя только софиты, направленные на нас, как на фигурки на свадебном торте.
Вокруг собирается толпа. Я вижу в ней напряженное лицо отца и Диану, наставшую на нас с Евсеевыми камеру телефона.
Господи.
Нет, боже, нет нет…
У меня холодеют руки.
Я понимаю, что сейчас произойдет. За мгновение «до» понимаю это так же ясно, как и то, что после ночи всегда наступает утро, а зимой идет снег.
Евсеев-старший толкает пафосную речь о дружбе и партнерстве. О том, как важно в наше непростое время иметь надежный тыл и что семья — это как стена, которая всегда тебя прикроет. Пафоса так много, что он вязнет у меня в мозгу, полностью лишенный для меня какого-либо смысла.
Мой взгляд в панике мечется по залу.
Аггер, где ты? Забери меня, умоляю! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…
Но в это время Кирилл, дернув меня за руку так, что я непроизвольно разворачиваюсь на девяносто градусов, делает шаг назад и опускается на одно колено.
По залу пробегает восторженный вздох.
Кожаная коробочка с логотипом известного бренда в гладких пальцах Евсеева-младшего открывается с подчеркнуто громким щелчком.
На черном бархате сверкает кольцо. Огромный бриллиант, окруженный россыпью камней поменьше. Это настолько безобразно неприлично дорого, что выглядит вульгарно.
— Александра, — голос Кирилла дрожит — в чем-чем, но в отсутствии таланта разыграть первоклассный талант, его никак не упрекнуть. — Ты — лучшее, что случалось в моей жизни. И я бы не простил себе, еси бы хоть на секунду допустил возможность тебя потерять.
Он делает паузу, наслаждаясь эффектом.
Я мотаю головой — нет, нет. Никогда.
Только через мгновение понимаю, что все это происходит только в моем воображении, потому что тело полностью заледенело. И даже воздух как будто вырывается из моих покрытых инеем легких облачками пара.
— Ты выйдешь за меня?
Тишина.
Я как мишень под прицелом десятков взглядов, которые чего-то от меня ждут.
Кольцо, которое Кирилл сует мне под нос, похоже на гранату. Только ощущается так, словно если его тронуть — взорвется не оно, а я.
В груди растекается боль — тупая, невыносимая.
Нахожу в толпе лицо отца, надеюсь увидеть там «решай сама», но… он смотрит на меня холодно и жестко. И кивает — медленно, отдавая приказ: «Только попробуй взбрыкнуть, Александра».
Капкан безысходности медленно захлопывается.
Лицо Кирилла передо мной — с кривой натянутой улыбкой. Еще бы, этому мажору не нравится, что я торможу, заставляя его стоять на одном колене больше пяти секунд, на которые он рассчитывал.
О том, что мой речевой аппарат произносит «да» понимаю по тому, как зал взрывается аплодисментами.
Кирилл вскакивает, хватает мою руку и с силой натягивает кольцо на безымянный палец. Оно садится туго, царапая кожу металлом и чуть не ломая фалангу своей безобразной тяжестью.
— Она сказала «Да»! — орет сначала в толпу, а потом — в мое лицо.
И притягивает слишком быстро, так, что я чувствую его скользкие губы на своих с опозданием в несколько секунд.
Мне настолько плохо, что тело, наконец, сдается, милостиво вырубая все органы чувств.
Глаза закрываются, чтобы не видеть вообще ничего. Даже Аггера, хотя его присутствие я больше совсем не ощущаю, даже если точно знаю, что он в зале и смотрит.
Соску продали, Доберман. За очень дорого — тебе такая не по карману.