Глава семнадцатая: Санни

Я плохо помню остаток вечера, кроме того, что перед глазами постоянно кто-то мелькал, рядом то и дело возникали женские тела, чмокающие воздух возле моих висков, а здоровые важные дяди поздравляли Кирилла с отличным выбором. Тоном, больше подходящим по случаю покупки дорогой тачки, но какая в сущности разница?

Потом я выполнила обязательное программу — потанцевала с Евсеевым-старшим, Евсеевым-младшим, своим отцом и министром. Улыбалась, несла чушь и подставляла булыжник на пальце под свет лампы, в душе тихо надеясь, что Кирилл раздуется — и лопнет от гордости. Даже развлекала себя тем, что представляла, как буду выглядеть в роскошных кристалликах и кишках.

Я веду себя послушно, потому что это единственное, что даёт мне опору — понимаю цену своей роли сейчас. Если начну задумываться над тем, что за пределами этого аквариума существует другая реальность и свобода — наделаю глупостей, за которые придется дорого расплачиваться.

Когда пытка под названием «пафосное слияние капиталов под видом помолвки» заканчивается, Кирилл провожает меня до машины. Я просто запрещаю себе думать о том, как ощущается его локоть под моими пальцами, когда он по-хозяйски закладывает на него мою руку. И запрещаю поднимать голову вверх, чтобы не смотреть на Аггера. Он возле машины — я ловлю взглядом носки его туфель, когда Евсеев-младший подводит меня к машине и помогает сесть. Касание его гладких пальцев вызывает острый рвотный рефлекс, но каким-то образом у меня даже получается улыбнуться. Правда, через секунд улыбка примерзает к лицу, когда понимаю, что он тянется меня целовать. В последний момент каким-то чудом успеваю крутнуть головой и его губы вместо моего рта попадают в щеку. Слышу по этому поводу гаденький смешок и сальную шуточку о том, что в следующий раз он будет держать меня крепче.

Из деревянного транса меня вырывает тихий, но как будто слегка раздраженный звук захлопнувшейся дверцы. Через минуту Аггер уже за рулем, заводит мотор и выруливает машину со стоянки. Отец с мачехой еще в ресторане — никогда бы не подумала, что буду так радоваться возможности хотя бы какого-то относительного одиночества. Раньше меня любая тишина тяготила, как приговор.

Аггер едет аккуратно — кроме того случая с погоней, он ни разу не нарушал правила и всегда предельно внимателен на каждом перекрестке. Но сегодня мне кажется, что он все-таки пару раз игнорит камеры фиксации скорости, когда сворачивает с привычной короткой дороги в какой-то переулок, а потом — во двор, через арку. Петляет так, что через пять минут я перестаю узнавать пейзаж за окном. И только после этого машина перестает агрессивно рычать, а скорость падает до привычной.

Я не просила меня покатать для успокоения, но понимаю, что именно это он и делает.

В салоне темно и тихо. Ни музыки, ни разговоров. Только гул мотора и мое дыхание — слишком громкое, слишком рваное, потому что я отчаянно пытаюсь проглотить вставший в горле ком и у меня ничерта не получается.

Аггер ведет машину одной рукой. Вторая лежит на рычаге коробки передач. Он спокоен, смотрит на дорогу так, словно ничего не произошло. Как будто везет меня не с моей собственной показательной казни, а с очередной скучной вечеринки.

Это спокойствие бесит сильнее, чем поцелуй Кирилла.

Как он может быть таким? Как он может просто сидеть и рулить… и даже не сказать мне ни слова?

Я сижу, сжавшись в комок, насколько это позволяет корсет моего платья, но с каждой минутой оно как будто становится все меньше и меньше. Словно срабатывает какой-то пыточный механизм, затягивающий шнуровку так, что косточки впиваются в ребра.

Но и это еще можно пережить, потому что с рукой все гораздо хуже.

В свете уличных фонарей, которые мелькают за окном ритмичными вспышками, бриллиант на безымянном пальце вспыхивает злым холодным огнем. Он настолько физически тяжелый, что его вес ощущается, как скобка с чугунным ядром.

Мне нужно от него избавиться. Прямо сейчас. Если эта гадость останется на мне еще хоть минуту, она прожжет кожу до кости.

Я хватаюсь за холодный металл и дергаю.

На первый взгляд кажется, что ничего сложного — я по несколько раз на дню точно так же снимаю с себя побрякушки, но проклятое кольцо не поддается.

Кольцо не поддается.

Оно сидит плотно, как будто приклеенное. Возможно, дело в том, что от жары, шампанского и нервов у меня впервые в жизни так безобразно сильно отекли пальцы. Но я продолжаю, убеждая себя в том, что нужно просто приложить чуть больше усилий: тяну сильнее, кручу и дергаю, не обращая внимания на боль. Мерзкий ужасный камень царапает соседние пальцы.

— Снимайся, — шиплю я сквозь зубы, — снимайся!

Дергаю так сильно, что сдираю кожу на фаланге и пачкаюсь в проступившую кровь. Но эта гадость продолжает сидеть, как влитая. Как проклятая.

— Перестань, — голос Аггера звучит глухо, словно из бочки. Он говорит это, даже не соизволив повернуть голову.

— Не указывай мне! — ору, ни на секунду не останавливаясь. — Я не хочу его носить! Я не хочу!

В приступе паники начинаю царапать кожу вокруг кольца ногтями, пытаясь поддеть его, сдвинуть хоть на миллиметр. Мне очень больно, но физическая боль ничтожна по сравнению с растущим градусом отвращения. Пока на мне кольцо Евсеева, я чувствую себя проданной за бесценок вещью, грязной и бесправной. Это наивно, но кажется, что все дело именно в кольце. Что как только я от него избавлюсь — что-то изменится. Возможно, как в каком-то фантастическом фильме, что-то щелкнет и меня перенесет в другую реальность.

— Александра, хватит, — голос Аггера становится жестче.

Я хочу проорать в его идеально подстриженный, волос к волоску затылок, что если не сниму кольцо прямо сейчас — у меня отвалится рука или остановится сердце, но не могу произнести не звука, потому что горло перекрывает. Ком или паника — я не знаю. Но кислорода вокруг становится слишком мало. Хватаю горло двумя ладонями и начинаю отчаянно скрести, пытаясь нащупать сама не знаю что. Запасное отверстие, через которое смогу дышать?

Я бью кулаком по спинке водительского сиденья — раз и ее раз, и с огромным трудом все-таки пропускаю воздух из легких через рот.

— Останови машину! — кричу и кашляю одновременно. — Остановись! Мне… нечем дышать… блядь!

Краем глаза вижу, что мы на каком-то проспекте и здесь вряд ли можно останавливаться, но ни капли не преувеличиваю — если не глотну воздух там, снаружи, то точно умру.

Хотя, может, это не самый плохой вариант окончания фарса, в который превратилась моя никчемная жизнь.

Меня накрывает паническая атака, воздух в салоне кажется отравленным. Стены сжимаются, как будто я в стальной пыточной коробке.

— Я тебя ненавижу! — ору из последних сил. — Ты… такой же… как они!

Бью его кулаком в плечо. Слабо и бессильно.

Ткань пиджака под моим кулаком жесткая, и ощущается это, словно бьешь каменную стену. А Доберман даже не моргает.

Эта непробиваемость становится последней каплей.

— Ты просто… стоял там… и смотрел! — Я бью сильнее, чувствуя, как из глаз брызжут слезы.

Аггер продолжает смотреть на дорогу. Его челюсти сжаты так сильно, что желваки под кожей выглядят, как волнорезы, но он не делает ни одной попытки меня остановить. Просто позволяет бить его еще и еще.

— Почему ты молчишь?! — Начинаю колотить его обеими руками по плечам, по руке, которой он держит руль. — Ну?!

Мои удары становятся истеричными, кулаки бесконтрольно, хаотично опускаются куда придется, без четкой цели. Я царапаю его шею ногтями, оставляя красные полосы, потому что осознанно хочу сделать ему больно.

Чтобы хоть кто-то в этом долбаном несправедливом мире чувствовал то же, что чувствую я.

— Ты же мой Доберман! Мой пес! Ты же мог его просто убить! Почему?! — цепляюсь пальцами в его плечи и дергаю на себя. — Почему, блядь, ты просто его не убил и не забрал меня себе?!

Машина виляет.

Длинные татуированные пальцы сжимают руль с такой силой, что жалобный скрип кожи об кожу слышен даже сквозь мой крик.

— Александра, хватит. — Его голос звучит безапелляционно. Совсем как в тот день, когда нас чуть не убили. Когда он отдавал мне приказы, словно непослушному глупому игрушечному солдатику.

— А, прости, я не знала, что тебе все равно! — Прикусываю щеку изнутри, стараясь сдерживать идиотский смех. Но все равно смеюсь — и слизываю с губ льющиеся градом слезы. — Хочешь, буду присылать наше с Кириллом «домашнее видео», пес? Чтобы тебе было не так скучно присматривать за его собственностью?! Есть какие-то пожелания? Я же послушная тупая рыбка — я все исполняю и ничего для себя не…

Аггер резко крутит руль вправо.

Машину бросает в сторону, а меня — вдавливает в сиденье и опрокидывает на дверь. Я ударяюсь плечом, но мой тихий вскрик тонет в визге тормозов. «Мерседес» влетает в какой-то темный переулок, подальше от глаз и света фонарей. Из абсолютной темноты фары выхватывают только глухую кирпичную кладку, измазанную грязным граффити.

Машина останавливается, как вкопанна. Аггер глушит мотор и выключает фары.

Салон погружается в темноту и тотальную тишину, в которой слышно только мое рваное, наполненное обидой дыхание.

Я замираю, вжавшись в спинку сиденья, грудь ходит ходуном и я ничего не могу с этим поделать, хотя со стороны выгляжу, как форменная истеричка. Злоба и желание обвинить во всех своих бедах целый мир, все еще сильнее клокочет где-то у горла. Но теперь эти эмоции обостряются паникой.

Потому что Аггер, наконец, поворачивается ко мне — медленно, словно нарочно, чтобы я прожила каждую секунду. В темноте я почти не вижу его глаз, но чувствую взгляд, который окатывает меня с ног до головы чем-то, что я раньше не чувствовала. Это какая-то совершенно новая эмоция. Злость? Бешенство?

Он похож на зверя, которого загнали в угол и слишком долго тыкали палкой, не заметив, что он успел перегрызть цепь.

— Хочешь, чтобы я убил его, м? — Легкие мягкие нотки в его голосе настолько контрастируют с тем, что читается в тенях на его лице, что у меня абсолютно теряются ориентиры.

Что я должна говорить? А делать?

Что он хочет, чтобы я сказала?

Пока я пытаюсь найти ответ на этот вопрос, напрягая единственную извилину, Аггер перехватывает мою руку — резко, жестко и почти больно. Пальцы сжимают запястье, как стальные клещи. Рывок — и я отлепляюсь от двери, но каким-то чудом успеваю выставить вперед руку и упереться в спинку водительского сиденья.

Но у моего Добермана, очевидно, другой план, потому что он выходит, сбрасывает пиджак на водительское сиденье и обходит машину.

Секунда — и открывает пассажирскую дверь. Опускается на сиденье рядом, почему-то занимая собой все пространство вокруг меня, хотя в салоне его так много, что можно танцевать.

Расстояние между наим сокращается — еще и еще.

Он забрасывает мою руку с чертовым кольцом себе на плечо — мои пальцы инстинктивно скребут и собирают в кулак его рубашку. Она жесткая, не поддается, потому я вонзаю ногти еще глубже.

Мой Доберман сверху.

Одна ладонь скользит мне в волосы — я чувствую, как длинные пальцы вплетаются в пряди, придерживают, сжимают, фиксируя мою голову так, что любое движение будет приносит не сильную, но ощутимую боль. Второй он упирается в спинку водительского сиденья, запирая меня словно пленницу. Не знаю почему, но ощущение его тотального контроля вокруг — меня и пространства — наполнят низ моего живота тяжелой сладостью, от которой хочется скулить.

— Ты не ответила, Соска, — возвращает меня в реальность, где минуту назад я упрекала его в том, что ради меня он не захотел пачкать руки кровью. — Хочешь, убью этого барана? Есть много способов. Какой тебе больше нравится?

Я хочу засмеяться — чтобы избавиться от ощущения, что он… не шутит.

Разве можно говорить всерьез о таких вещах?

Все-таки немного задираю голову так, что мы снова тремся носами.

Теперь его глаза так близко, что даже в серо-черных тонах я вижу абсолютную ясность.

И тотальную решимость.

— Что ты хочешь, Санни? — Тон все еще мягкий, вкрадчивый, как будто он успокаивает сумасшедшую (что не так уж далеко от истины, учитывая то, какую я закатила истерику), но в нем нет ни капли бравады или насмешки. — Могу его пристрелить, как собаку, но потребуется время, чтобы найти не паленый ствол. Вариант рабочий, но долгий. И всякие киношные взрывы тачек тоже не ок — могут пострадать случайные люди. Могу просто свернуть ему шею. Могу перерезать горло — красиво, тебе понравится.

Я чувствую, как откуда-то сверху мне за шиворот падает невидимая сосулька, замораживая мой позвоночник.

— А могу очень, очень долго… — Аггер чуть сильнее сжимает мои волосы, разворачивая голову от себя, пока его лицо опускается ниже. Щетина мажет по моей щеке, дыхание с губ ощущается около виска, — … делать ему больно. Переломать все кости — одну за другой.

Когда вторая ладонь плавным змеиным движением опускается мне на бедро, я всхлипываю и инстинктивно развожу колени, как будто на мне есть поддающаяся только его теплу сенсорная кнопка.

И мне даже почти не стыдно, хотя шея и щеки становятся адски горячими.

Он ведь не видит, да?

Словно в ответ на мои мысли Аггер прижимается щекой к моей щеке.

Трется колючками, закручивая, обостряя спираль всех моих чувств практически на максимум. Опрокидывает меня назад как раз в тот момент, когда я пытаюсь тоже потереться об него, как кошка. Моя спина впечатывается в мягкую кожу сиденья, мир кувыркается — и потолок машины становится моим небом — темным, обтянутым алькантарой.

— Аггер, что ты… — Я пытаюсь подняться на локтях, воздух застревает в горле, смешиваясь с остатками рыданий.

— Тихо, Соска, — приказывает куда-то мне в висок.

Я моментально втягиваю губы в рот, хоть он и не может этого видеть.

Он нависает надо мной, загораживая собой весь остальной мир и даже кислород.

Колено упирается в сиденье между моих ног, расталкивая их в стороны. Я чувствую жар его тела даже сквозь несколько слоев одежды между нами.

— Сейчас, Соска, ты будешь делать то, что я говорю. — Одновременно со словами ладонь начинает медленный подъем вверх по моему бедру.

Тягуче, как будто время для нас остановилось.

Он не рвет дорогую ткань — только медленно, почти бережно собирает подол моего тяжелого, расшитого кристаллами платья, поднимая его все выше. Шелк скользит по коже с тихим шорохом, открывая колени, бедра…

Прохладный воздух салона касается кожи, заставляя меня вздрогнуть и выгнуть шею назад.

— Замерзла, мелкая? — насмешливо, шепотом у моего уха, задерживаясь ровно настолько, чтобы от нетерпения я сама поддалась навстречу.

— Нет… — прижимаю висок к его губам. — Нет… все хорошо.

Шершавые пальцы соскальзывают на внутреннюю сторону моего бедра. Туда, где кожа самая нежная. Сначала просто подушечками, вырисовывая маленькую спираль вверх, потом — сильнее, сжимая с легким теплым нажимом.

Мой живот рефлекторно втягивается.

Я снова дергаю ногами. Сжимаю колени, чтобы задержать его руку.

— Расслабься, — командует мой Доберман. Пахнущее табаком дыхание касается моего уха, посылая разряды тока под кожу, устраивая в голове невозможный дофаминовый фейерверк. — Раздвинь ноги шире, Санни. Дай мне место.

Я подчиняюсь — развожу колени, упираясь каблуками в край сиденья. Мое тело слушается его голоса быстрее, чем разум успевает осознать смысл слов.

Ладонь скользит выше, находит край белья. Тонкая полоска стрингов натянута, как струна.

Мои бедра сами подаются навстречу его ладони.

— Будешь трахать меня, Аггер? — говорю шепотом, превозмогая желание просто скулить.

Мы смотрим друг на друга — глаза в глаза, так близко, что касаемся друг друга носами.

Он секунду сосредоточенно вглядывается в мое лицо, а потом — о, боже, да! — тянет вверх уголок губ, превращаясь в того самого «Джокера», от которого у меня всегда моментально выключается мозг — такой он одновременно сексуальный и безумный.

— Буду тебя успокаивать, Соска.

Он не снимает белье, просто сдвигает в сторону большим пальцем. От этого простого, полного власти жеста перехватывает дыхание. Я кусаю губу, стараясь убедить себя в том, что ничего такого не происходит. Что это не первая мужская рука у меня между ног, что прямо сейчас на его глазах я не превращаюсь в лужу… но все это выветривается из моей головы в ту же секунду, когда теплые шершавые пальцы касаются меня между ног.

Я судорожно хватаю воздух сквозь зубы.

Аггер никуда не спешит — подушечки пальцев медленно проводят по влажной ложбинке, собирая смазку. Очень дразняще, так что мне приходится замереть и не дышать, чтобы поймать каждое ощущение.

Пальцы прижимаются плотнее — и от этого острого контакта с голой кожей я выгибаюсь дугой, ударяясь затылком об сиденье.

— Са-а-а-аш… — Его имя смывается с губ совсем бесконтрольно. Именно так, как я никогда раньше его не называла.

— Тихо, Соска… — Шепот касается моего виска только дыханием, не губами, но ощущается это, как выстрел в упор. — Твое тело умнее твоей головы. Оно знает, чего хочет. Не делай резких движений, поняла?

— Аггер…

— Поняла? — спрашивает чуть жестче.

Я хаотично мотаю головой, не понимая, что именно делаю, но, видимо, делаю правильно, потому что чувствую в ответ короткую усмешку.

Он слегка двигает пальцами вверх и вниз, дразня еще несколько секунд, не касаясь там, где мне больше всего хочется. Ждет, когда я бесстыже разведу колени и начну раскачиваться ему навстречу, даже в этой ужасной тесноте, даже почти обездвиженная им самим.

А когда, наконец, касается клитора, я громко, бесстыже стону.

Палец кружит вокруг, едва касаясь, как будто меня пытают самым извращенным в мире способом. Хочу сильнее, поднимаю бедра дугой навстречу его руке — но в ответ Аггер только еще сильнее придавливает меня обратно к сиденью.

Боже, мне надо больше. Хотя бы чего-то.

Пытаюсь протолкнуть руку между нашими телами, дотронуться до его члена хотя бы через одежду. Понимать — знать! — что он встал, что он хочет, что…

— Нет, — Аггер перехватывает мое запястье второй рукой, забрасывает мне за голову, больно вдавливая в кожаную обивку. Фиксирует. Нависает надо мной, разглядывая так, как, наверное, смотрят на взрывчатку, которую нужно обезвредить. — Ты меня не трогаешь, поняла?

— Почему, блядь…? — Злюсь, чувствуя внутри себя адский коктейль из адреналина, похоти и бешенства.

— Потому что я так сказал. Не закрывай глаза.

Это сложно, потому что одновременно с этим его пальцы усиливают нажим — и мне адски сильно хочется зажмуриться от нахлынувшего удовольствия.

Он смотрит на меня почти почерневшими глазами.

Сосредоточенно, чуть приоткрыв губы, чуть улыбаясь, когда в ответ на очередной круг по клитору я срываю горло громким стоном. Опускает пальцы ниже, между складками, трогает у входа, собирая заливающую меня влагу — и снова вверх, делая скольжение максимально плавным. Накручивает меня, как пружину — на какой-то запредельный уровень, туда, где я уже не понимаю, где только мои мысли, а где — реальный шепот.

— Эй, Соска, я не разрешал закрывать глаза, — слышу приказной тон, когда начинаю плыть от удовольствия.

Хочется обнять его — и стукнуть одновременно за то, что держит, что обездвижил, словно заложницу. Но я, как всегда послушно распахиваю глаза на максимальную ширину.

И еще шире, когда Аггер проскальзывает в меня пальцем — не спеша, но сразу глубоко.

Вскрикиваю и дергаюсь в его захвате.

— Вот так… — Джокерская улыбка на его губах окончательно плавит мой мозг.

— Еби меня… — упрашиваю, кусая губы, натягивая себя на его палец, словно шлюха. — Еще…

Он добавляет второй.

Становится так плотно, что я всхлипываю от натяжения.

И перехожу на крик, когда он вдалбливает их оба — до самой ладони, с чмокающим влажным звуком, как будто мы целуемся там, внизу.

Меня распирает изнутри. Ощущение наполненности вытесняет все на свете: обиду, страх, злость. Остается только пульсирующая точка там, где его рука соединяется со мной.

Аггер начинает двигаться, ритмично наращивая темп.

Входит и выходит, имитируя движения бедрами. Салон машины наполняется мокрым звуком его бьющейся в мою промежность ладони, хлюпаньем моей смазки.

Это звучит грязно.

Пошло.

Невероятно возбуждающе.

Просто охуенно.

— Громче, — командует мой Доберман, когда я начинаю кусать губы, стараясь не разорвать горло криком именно так, как хочется.

И тут же возвращает большой палец обратно на клитор.

Начинает тереть его в такт движениям внутри.

Я вскрикиваю, потому что движения становятся резкими, пальцы вбиваются внутрь, заставляя мое тело наполниться щекочущими искрами.

Я вся словно превращаюсь в один оголенный нерв.

— Смотри на меня, мелкая, — снова требует он, когда мои веки начинают дрожать. — Не смей закрывать глаза.

— Ты… чертов… вуайерист, — стону на последней искре разума.

— Просто хочу видеть, как ты потеряешься, — усмехается.

Я послушно смотрю в аггерское лицо, тону в черных зрачках.

Его губы находятся в миллиметре от моих, я чувствую их жар и даже почти знаю, какие они на вкус, но он не дает мне этого контакта, держит дистанцию, даже сейчас — трахая рукой, как машина, четким яростным ритмом. И от этого мне еще больше хочется с ним целоваться.

Я чувствую, как мои мышцы начинают пульсировать, сжимать его пальцы.

Пытаюсь сжаться, не выпускать наружу сразу все эмоции — боюсь, что это будет слишком.

Но Аггер все понимает и… — подмигнув, блядь! — делает резкое, выверенное движение кистью.

Меня накрывает.

Оргазм ударяет в солнечное сплетение, выбивает воздух.

Я выгибаюсь мостиком, на мгновение отрывая спину от сиденья.

Крик застревает в горле — и тут же рвется наружу.

Меня трясет. Внутри все пульсирует, льется, сжимает его пальцы в тиски, пытаясь удержать, не выпустить. Удовольствие прокатывается по телу волнами, смывая весь поганый вечер, оставляя только этот момент.

Доберман не останавливается — продолжает двигаться, безжалостно продлевая пик, не давая соскользнуть в покой, пока не выжимает досуха.

Когда затихает последняя волна судорог, я падаю обратно на сиденье, полностью обессиленная. Мое тело кажется жидким, а сердце колотится где-то в горле.

Аггер медленно вынимает пальцы — и я почти сразу чувствую пустоту и холод, хотя его ладонь продолжает поглаживать мой лобок и немного вверх, заставляя тепло циркулировать под кожей.

Только когда мое дыхание выравнивается, садится, тянется за влажными салфетками из бардачка. Осторожно, почти с медицинской аккуратностью, вытирает меня между ног, убирая следы нашего безумия. Поправляет белье, напоследок мазнув пальцем по маленькой щели в том месте, где тонкая ткань облепляет влажные складки.

Я шиплю сквозь зубы — Аггер довольно хмыкает, одергивая подол платья, закрывая мои ноги. Распрямляется, тянет меня за руку, помогая сесть. Оставляет мне салфетки и выходит из машины. Пока садится за руль и снова заводит мотор, я разглядываю себя в зеркале заднего вида — тушь потекла, прическа испорчена, но я выгляжу… счастливой. А внутри ощущаю умиротворение.

Аггер выруливает из переулка, я кое-как привожу в порядок свое лицо.

Желание шипеть на эту жизнь теперь кажется таким же далёким, как другая реальность.