Глава восемнадцатая: Аггер

Утро нихуя не доброе, встречает меня пульсирующей в ритме автоматной очереди головной болью в висках.

Я стою под ледяным душем уже минут двадцать, пытаясь смыть с себя запах возбуждения мелкой цацки, который, кажется, через поры въелся в мою ДНК. Но вода не помогает, и даже гель, которым я яростно себя наяриваю хер знает какой по счету раз подряд, не справляется. Стоит прикрыть глаза — и я четко вижу ее лицо в полумраке салона: закушенную губу, влажный блеск глаз. Чувствую на своих губах ее сбивчивое дыхание и стон, с которым она кончила на моих пальцах.

Внутри меня такой голод, что хочется выть. Кажется, эрекция осталась со мной на всю ночь, потому что даже утром я проснулся от того, что, блядь, не смог нормально лежать на животе.

Пизда какая-то.

Я хотел Соску просто как дурной. Думал, что ширинка не выдержит.

Но вчера я был на взводе.

Весь день жопой чувствовал, что Захаров что-то задумал. Дергался к телефону в надежде, что Волков даст какое-то ЦУ или хотя бы намекнет, что будет. Уже когда приехали и дело пошло к развязке, понял, для чего весь этот пафосный цирк. И пока лощеный ублюдок напяливал на палец Санни ебучее кольцо, представлял, как здорово будет разбить одну из десятка ваз и осколком отрезать его мерзкие пальцы — один за другим, чтобы, блядь, выл и испытывал нечеловеческие муки просто за то, что трогал ее, когда она этого не хотела.

Ну а когда Евсеев-младший полез к ней целоваться…

Я реально хотел его убить.

Просто как переклинило.

Поэтому и скрутил вчера Соску в бараний рог — боялся, что если тронет, то не сдержусь и на таком адреналине могу просто сделать ей больно. Разницу в наших габаритах я все-таки оцениваю как «близкую к критической». И если уж трахаться первый раз — то явно не на заднем сиденье тачки, когда мелкая в невадеквате, а я — как тестостероновая граната без чеки.

Выключаю воду, вытираюсь жестким полотенцем, растирая кожу до красноты.

Провожу ладонью по заметно отросшей щетине.

Ну и рожа у тебя, капитан.

Сегодня я должен быть идеальным, потому что полчаса назад на телефон «упало» сообщение от Волкова с координатами встречи. Блядь, ну спасибо, полковник, но как бы… поздновато, нет?

Хотя, когда запихиваю в жопу свое дерьмовое настроение, понимаю, что разговор пойдет как раз о вчерашнем. Возможно, на фоне случившегося у меня теперь новая задача. Возможно, мне все-таки дадут отмашку убрать Евсеева-младшего.

Я не кровожадный упырь — по большому счету, спустя энное количество «ликвидаций», начинаешь относится к этому, как к работе. Звучит пафосно и киношно, но реальность именно такая. Лапавший Санни ублюдок — первая цель, которую мне хочется убрать просто вот… до зуда в кончиках пальцев.

Выдыхаю, привожу мысли в порядок, напоминая себе, что у меня, вообще-то, задание, а не личная вендетта. Хотя, кого я лечу?

Возвращаюсь в комнату ровно на пять минут — надеваю свежую рубашку, застегиваю пуговицы до самого верха. Кобура привычно ложится под мышку, тяжесть «Зига» успокаивает. Сейчас этот надежный немецкий ствол — единственная предсказуемо работающая вещь в моей жизни.

«Гелендваген» стоит у гаража, вымытый до блеска. Я лично загнал его на мойку в пять утра, приказал вычистить салон химией, чтобы не пахло ни сексом, ни пломбиром. Теперь там пахнет дешевым лимонным ароматизатором.

Мерзкий запах.

На этот раз мы с Волковым пересекаемся в сквере внутри застройки из старых «хрущевок» у черта на рогах. Людей тут мало, только мамочки с колясками и играющие в домино пенсионеры. Волков кормит голубей, сидя на скамейке. Он выглядит умиротворенным, как дедушка на пенсии, но я знаю, что под его плащом — «Макаров», а в голове — схемы, способные разрушить государство.

Я сажусь рядом, не глядя на него. Достаю сигарету и расслабленно закуриваю.

— Докладывай, — произносит он, не прерывая своего занятия. Крошит булку, бросая куски птицам — они настолько обнаглели, что без страха лезут прямо ему под ноги.

Вопрос немного застает меня врасплох. Уверен, что фигура уровня Волкова со всеми его допусками и камерами в каждой щели, знает о вчерашнем больше, чем знаю я, хотя был внутри и видел все своими глазами.

Но я пересказываю — коротко, сухо, кого видел, какие фигуры засветили свои «табло».

— Дальше, — подталкивает полковник, когда заканчиваю. — Девка куда потом с Евсеевым поехала?

— Никуда — объект захотела домой, я отвез.

— Сразу домой?

— Сразу домой, — говорю ровно и сухо. Ложь дается мне легко, как выдох — нас учили пиздеть очень убедительно, даже если в это время тебе отрезают голову.

Я затягиваюсь, выпуская дым в серое небо.

— А что думаешь про Евсеева-младшего?

— Пафосный, тупой. — Дергаю плечом, придерживая самые сочные эпитеты при себе. Вряд ли Волкова интересует «сраный грёбаный гандон и пидор» в моем исполнении.

— Думаешь, просто винтик в системе?

— В мою задачу не входит такой анализ.

Волков замирает. Голубь, осмелевший от его неподвижности, садится на сбитый носок ботинка. Полковник медленно стряхивает крошки с ладоней.

— Тупой, говоришь, — не переспрашивает, просто констатирует вслед за мной.

И повернув голову, смотрит прямо на меня, хотя, вообще-то, протокол безопасности такие вещи, мягко говоря, не одобряет. В глазах Волкова ни гнева, ни удивления. Только холодная, однозначная проницательность.

— Этот «тупой» пацан разворачивает новый маршрут через Европу.

Блядь.

Хочется выразиться и жестче, но я держу лицо.

Мозг работает со скоростью супер-вычислительного компьютера.

О том, что этот мелкий начал перехватывать папашино влияние я, конечно же, знаю.

О том, насколько глубоко он успел проникнуть — поверхностно, потому что это происходит не у меня на глазах, я ограничен тем, что происходит в особняке, и редкими обрывками разговоров, которые иногда слышу. И то не в последнее время, потому что теперь мелкий гандон возит Санни в своей тачке и со своей охраной. Подозреваю, что если бы Соска не закомандовала, что со мной ей безопаснее (даже если я просто в эскорте), то мой круг задач и допусков заметно бы сократился.

— Захаров ищет тебе замену, — словно читая мои мысли, говорит Волков. Достает сигарету и закуривает, разглядывая, как в поисках последних крошек толкаются птицы.

— Я хорошо делаю свою работу, — отвечаю, чувствуя острое желание расквасить кому-то нос.

— Не сомневаюсь, Саш. Вопрос только в том, какую именно работу ты делаешь хорошо — ту, ради которой тебя внедрили, или ту, которая у Захаровой между ног.

Я замираю. Сигарета в пальцах, кажется, прожигает фильтр, но я не чувствую жара.

Этот удар Волков наносит без замаха, под дых, точно в солнечное сплетение.

Хочется рявкнуть: «Не твое дело!», опрокинуть скамейку, встать и уйти. Но я сижу. Потому что Волков не задает вопросы, на которые не знает ответов. Он просто озвучивает факты, как диктор в новостях читает вечернюю сводку.

Да и что говорить? Мне тридцать грёбаных лет, оправдываться за то, кого и почему я ебал — даже если не ебал — просто смешно.

— Молчишь? — Полковник хмыкает, стряхивая крошки с колен. — Правильно. В нашем деле оправдывается только тот, кто уже мертв.

— Это не влияет на выполнение задачи, — цежу сквозь зубы, глядя на облезлую пятиэтажку, фиксируя взгляд на женщине в цветном халате, которая развешивает детские вещи. Голос звучит глухо, как из бочки.

— Влияет, Саша. Еще как влияет. — Волков поворачивается ко мне всем корпусом. Его лицо становится жестким, исчезает маска доброго дедушки. Значит, сейчас я получу пизды. В словесной форме, но будет все равно больнее, чем если бы отписал ногами по ребрам. — У тебя прицел сбился, Аггер. Ты начал думать не головой, а членом. Решил поиграть в спасателя там, где нужно быть палачом. Вчерашние покатушки с Захаровой… Ты думаешь, Кирилл идиот?

Да, именно так я и думаю, но уже понимаю, что совершил классическую ошибку — недооценил соперника.

— Он думает, что я тупой исполнительный солдафон, который просто слишком ответственно относится к работе, — говорю то, что более-менее стыкуется с моими мыслями.

— Пока — возможно. Но этот пацан — параноик, Аггер. И он сейчас на взводе. Ему нужен полный контроль над своим активом, и единственное препятствие к этому — ты: мешаешь подобраться к девке, блокируешь ему доступ, права не даешь заявлять.

Она не актив, блядь, она — маленькая испуганная девчонка, которую перебрасывают из рук в руки, как пластиковый шарик для пинг-понга.

Но, конечно, я понимаю, о чем он. Санни — страховка на случай, если Захаров попытается обойти «портовиков» вокруг пальца, и чем послушнее она будет — тем лучше для всех сторон этой истории: Захаров получит свою безопасность, Евсеевы — его логистические схемы для своего нового маршрута, по которому, конечно, поедет не кошачий корм. А Волков и «управление» — возможность держать руку на пульсе, пока все идет гладко, чтобы нанести удар в самый удобный момент. Но явно не завтра и не в ближайшие дни, поэтому Санни должна быть винтиком в этой системе, а я — шестеренкой, которая не будет крутить в обратную сторону.

— Евсеев-младший уже капает на мозги Захарову, чтобы тебя убрали. — Волков снова концентрирует внимание на птицах, хотя, по моим ощущениям, разговор как раз переходит в «горячую фазу».

— Он меня не уволит. Я уже дважды спас ее репутацию и задницу.

— Захаров — коммерс. Если Кирилл начнет дергаться из-за того, что охранник его невесты слишком борзо посылает его нахуй, и из-за этого сделка зависнет — он тебя сольет. И поставит туда какого-то лояльного пердуна. Но насколько я понял расклад — Кирилл скорее впихнет на твое место своего человека.

Я бросаю окурок в урну и тут же тянусь за следующей сигаретой, чтобы занять чем-то руки, иначе слишком ярко начну визуализировать, как сворачиваю шею этому ублюдку.

Передергивает от мысли, что рядом с ней двадцать четыре на семь будет какой-то отморозок, послушный хозяину, но наглухо отбитый. Что он будет рядом с ней через дверь — слышать, как она дышит во сне, как ходит, как подпевает мелодии в наушниках. Что каждый ее шаг будет известен Евсееву раньше, чем она его сделает.

— Если меня уберут — вы потеряете «глаза» в доме. — Честно говоря, так себе аргумент.

— Мне нужны «глаза», а не влюбленный Ромео с ПТСР, — жестко отрезает Волков. Вот здесь проходит водораздел между лояльностью к своей личной свободе и работой, которую я должен делать без сантиментов, с холодной головой. — Заменить тебя сейчас некем. На подготовку легенды и внедрение нового агента уйдут месяцы — у нас их нет. Сделка по новому трафику пройдет в ближайшие недели.

Он делает паузу, давая мне осознать глубину ямы, в которой мы оба оказались.

— Ты остаешься, Аггер. Потому что ты — дорогой ресурс, и мы уже вложились в эту операцию. Но слушай меня внимательно. Если ты еще раз дашь повод усомниться в твоей лояльности… Если Евсеев хоть на секунду заподозрит, что телохранитель его невесты вместо того, чтобы хранить ее — трахается с ней по темным углам — он найдет способ убрать тебя физически. И я вот нихуя не уверен, что «управление» успеет вмешаться.

Конечно, совсем не просто так это звучит как «не захочет вмешаться».

— Я понял.

— Нет, ты не понял. — Голос полковника становится тише, каким-то даже почти человеческим. Как у бати, который сначала отмудохал, а потом дал подзатыльник, типа, для науки. — Если тебя уберут, девка останется одна. Я понимаю, у тебя инстинкт самосохранения отвалился — профдеформация. Но ей это за что? Хочешь, чтобы ее в этой войнушке пустили в расход? Нет? Тогда выключи мужика и включи профи. Сделай так, чтобы Кирилл считал тебя мебелью. Бессловесной полезной мебелью. И она — тоже.

Волков встает.

— Берись за голову, Саш. Последнее китайское… Ты должен знать, где и с кем. Это твой приоритет. А девка… — Он морщится. — Она не пропадет, если в ее голове есть хоть капля мозгов. А если совсем бестолковая — спасать ее не твоя забота.

Что я отвечу — ему не интересно (хотя, блядь, что я могу ответить?). Он разворачивается и идет прочь по аллее, слегка сутуля плечи и растворяясь в сером утреннем тумане.

Я сижу на скамейке еще минут десять.

Курю одну за одной, пока во рту не появляется привкус гари.

«Не твоя забота спасать ее, Аггер».

Для него она просто сопутствующий ущерб, если что-то пойдет не по плану. Даже я в этой игре стою больше, чем Александра, иначе Волков не предупредил бы об опасности вот так, лично, без протокола. Но в моей голове — совсем другая Александра: та, которая очертя голову бежит спасать полумертвую собаку, та, которая кормит меня с ложки мороженым, которая говорит о себе, как о глупой рыбке, но у этой рыбки — сердце как у кашалота.

Блядь.

Она нихуя не шестеренка — она живая и теплая девчонка, которая не заслуживает даже одного процента той херни, в которую ее втягивает папаша-долбоёб.

И еще больше она не заслуживает превратиться в фишку на столе, где играют Захаровы-Евсеевы, если я не прекращу вести себя как идиот.

И она обречена, если я продолжу вести себя как идиот.

Я вдавливаю окурок ботинком, втирая его в асфальт.

Включай мозги, Аггер.

Обратная дорога до особняка превращается в сеанс вивисекции.

Я режу сам себя по живому, без наркоза.

Пока еду по трассе, механически перестраиваясь из ряда в ряд, устраиваю себе внутреннюю зачистку, выкорчевываю тепло, которое успело во мне прорасти. И, сука, пустило прочные корни, иначе это не было бы так больно.

Это не чувства, Аггер. Это химическая реакция. Ошибка системы. Сбой программы.

Я просто солдафон, даже если «элита». У меня нет будущего, есть только прошлое, полное трупов, и настоящее — полное «радужных перспектив» сдохнуть просто потому, что закипит долбаный трапециевидный нерв. Даже то, что Соска обо мне знает — выдумка. Мой дом — съемная квартира с пустым холодильником. Мои друзья — тени на кладбище. Я умею убивать, выживать и молчать. Мои руки созданы для того, чтобы ломать кости и нажимать на спуск — такими руками не гладят шелк.

А Соска… она же Принцесса на горошине, девочка «все включено». Она привыкла к бутикам, дорогим тачкам, жизни, которую простые смертные видят только с экранов телевизоров.

Мы из разных Вселенных.

Если бы не это задание, мы бы даже никогда не встретились. Я бы прошел мимо такой, как она, подумав, что это просто очередная золотая побрякушка, а она бы ничего обо мне не подумала, потому что даже не повернулась бы в мою сторону.

То, что происходит между нами — это аномалия. На языке химии и биологии — взрыв гормонов в замкнутом пространстве.

Возможно, мне просто хочется трахнуть ее.

Возможно, все дело в том, что мне льстит, что такая цаца готова раздвинуть ради меня ноги. Нравится, как она смотрит, как огрызается, как дразнит на грани, и нравится каждый раз отодвигать эту грань, чтобы смотреть, как она нарушает границу.

Нужно просто смотреть на все это трезво. Обесценить — потому что так проще.

И безопаснее для нее.

Волков прав — по большому счету, мне насрать, с чем из этой истории выйду я. И выйду ли вообще. Если бы мы играли в шахматы и кто-то там, наверху, предложил «сожрать» меня в обмен на полный иммунитет для белой королевы, то… запросто, жрите, похуй.

Только нас с ней не спрашивают — нами просто двигают туда-сюда, и я нихуя не вижу возможности из всего этого выбраться. «Слон ходит строго по диагоналям».

«Хочешь ее спасти? — слова Волкова достают меня даже здесь. — Выключи мужика».

Я въезжаю в поселок — знакомые ворота, охрана, камеры.

Паркуюсь, глушу мотор — и сижу внутри, поливая кислотой последнее, выжившее в груди тепло. Запихиваю в жопу эмпатию — нас этому тоже учат, но сегодня мне почему-то особенно больно превращаться в камень ради дела. Но это необходимо. Соску нужно оттолкнуть настолько сильно, чтобы она сама больше не захотела смотреть в мою сторону.

Возможно, ей будет немного больно, но… как-то же она жила без живой игрушки все свои двадцать лет?

Пусть лучше истерит, чем лежит в гробу.

Бросаю взгляд на окна ее спальни — на мгновение кажется, что там шевельнулась занавеска, хотя в такое время она еще спит. В башку почему-то приходит то утро, когда притащил ей розового плюшевого уродца — как она спала, распластавшись на кровати в позе морской звезды и пускала слюни в подушку. В какой-то другой реальности, если бы она была там моей и жизнь для нас обоих не была такой хуевой штукой, я бы лег рядом, обнял сзади — и, наверное, впервые за многие годы почувствовал бы, что у меня снова есть якорь.

Телячьи нежности, как сказал бы тот Аггер, который из последних сил сопротивлялся роли телохранителя для мелкой стервы.

Занавеска снова шевелится — теперь я не сомневаюсь, что Санни уже встала. Может быть, ждет меня. Может быть, хочет поговорить о том, что случилось вчера.

Продолжить…?

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох.

Все.

Аттракцион невиданной щедрости закрыт. Сказка кончилась. Заяц сдох.

В зеркале заднего вида, куда бросаю взгляд, прежде чем выйти, больше нет сомнений — только холодный, мертвый штиль.

В дом я захожу не как мужчина, возвращающийся к женщине, а как заступающий на пост солдат. Иду по лестнице, нарочно чуть громче топая ногами. Из коридора первым навстречу вылетает Гарм — тычется в ладонь шершавым носом, принимает ласку как хороший послушный пес. Я закатываю глаза, потому что на этой «машине» с реакцией и рефлексами убийцы — розовый ошейник с медальоном в виде сердечка, на котором выгравировано его имя.

Прикусываю нижнюю губу, чтобы не улыбаться.

Давлю в себе тепло, на этот раз используя воображаемую серную кислоту.

Захожу в комнату — Санни стоит у моего окна, в огромной серой футболке с Минни-Маус и… все? Или шорты на ней такие короткие, что их просто не видно из-под края.

Гарм тут же ковыляет к ней, виляя обрубком хвоста с такой радостью, словно видит ее после долгой разлуки, хотя спал с ней всю ночь. Я против того, чтобы бойцовский пес спал в кровати, но… мне спокойнее, что ее сон охраняем мы вдвоем.

В глазах Санни вспыхивает радость — одной рукой она гладит добермана, другой — машет мне, словно бы мы на разных планетах, а не в одной комнате.

Пиздец. Блядь.

Вижу, как по ее шее ползет румянец, выше, к щекам, подсвечивая веснушки, которые она, наконец, не стремится замазать разными косметическими средствами. У нее есть целый плотный островок этих маленьких пятнышек, на скуле, почти рядом с ухом. Я насчитал там хоровод из двадцати трех — вчера, когда пытался не ёбнуться от ощущения ее влаги на своих пальцах.

— Доберман! — Она делает шаг навстречу. — Ты вернулся. Я… Соскучилась!

Сегодня Санни выглядит иначе — исчезла маска стервы, черты стали мягкими, совсем как в ветеринарке, когда сидела на диване с кругами от туши под глазами и взглядом девчонки, которая знает, что делает, но все еще боится последствий. Мягче. Я даже почти уверен, что сейчас, когда ее взгляд то и дело соскальзывает на мои руки, она вспоминает прошлый вечер.

И краснеет еще сильнее, так, что даже серая футболка как будто розовеет вслед за ней.

— Нам нужно поговорить. — Соска старательно прячет улыбку, становится серьезной. — О том, что было вчера. В машине.

Я останавливаюсь в двух метрах от нее. Включаю режим «Киборг».

Блокирую все датчики чувств. Хотя правильнее было бы сказать — вырываю их с мясом.

— О чем говорить, Александра Викторовна? — Сухо, официально, представляю, что скребу лопатой по мерзлой земле.

Выражение «я готова на все, если мы вместе» сползает с ее лица. Она пытается улыбнуться, но когда понимает, что не получается, засовывает в рот большой палец — как ребенок, у которого нет успокоительной соски. Впервые вижу у нее такой жест.

Блядь.

— Саш? — Она делает шаг, но я предупреждающе дергаю подбородком, и она резко замирает, как будто наткнулась на стеклянную стену. — Что происходит?

— Ничего не происходит. — Еще суше, Аггер, просто, блядь, сделай это — ради нее.

— Прекрати, — Санни хмурится. Не понимает. — Вчера было…

— Вчера была работа, — перебиваю так, чтобы больше не продолжала. Вижу панику в зеленых глазах — мой ориентир, что я на правильном пути. — Вы были в истерике. Я просто сделал свою работу, Александра Викторовна. Я хороший сотрудник — я исполняю любые капризы.

Она делает шаг назад, будто я ее ударил.

А лучше бы ударила меня.

— Что ты, блядь, несешь? Мы снова на «вы», Гестапо?

— Мы снова в рамках, которые не стоит переступать. — Я смотрю на нее сверху вниз, с ледяным равнодушием. Практически прямо говорю ей, что буйки, которые мы пересекли не первый раз, пора вернуть на место. А лучше — с запасом, на всякий случай. — В следующий раз, надеюсь, вы будете держать себя в руках и не заставите меня забывать о субординации ради вашего… мимолетного удовольствия. Не горю желанием заниматься этим на постоянной основе.

Я вижу, как кровь отливает от ее лица. Щеки, минуту назад покрытые милым румянцем, становятся белыми, как мел.

— Ты врешь, — шепчет Санни. — Ты просто… врешь. Я видела твои глаза! Ты же еле…

— … еле сдержался? — Снова перебиваю. Не даю ей ни шанса думать, что мне интересно слушать продолжение. Так ведь обычно поступают мудаки? — Правда так считаете?

Сажаю в нее зерно сомнения.

Остальное она сделает сама. Никто не накрутит женщину так, как она сама себя накрутит. Особенно Санни. Особенно, когда речь идет о мужике, на десять лет старше и по необходимости оказавшемся в соседней комнате. У нее нет ни единой зацепки — она точно так же, как и я, понимает, что мы существуем в разных финансово-моральных измерениях. «Мы» — это просто сбой, ошибка, случившаяся не «потому что», а просто из совпадения обстоятельств.

— Я не верю, — она мотает головой, на мгновение прячет лицо ладонях — и я пользуюсь шансом, чтобы до боли прикусить щеку изнутри. Просто чтобы рот наполнился кровью — она меня всегда отрезвляет. Но сегодня даже этот лайфхак работает с трудом. — Слушай, Аггер, я же видела… в душе…

— В душе вы видели нормальный здоровый мужской инстинкт, — усмехаюсь. Нарочно смотрю на нее с легким пренебрежением. — Вы красивая девушка, Александра Викторовна. У любого мужчины случится эрекция, если вы будете ходить перед ним голой. Не путайте физиологию с чувствами, а мои обязанности — с романтикой.

Каждое мое слово — гвоздь в крышку гроба ее иллюзий.

Чертики в ее глазах медленно умирают. Даже солнечный зайчик пропадает со щеки.

Она сразу становится какой-то… пустой. Поломанной. Еще хуже, чем та звенящая браслетами цацка, которую я увидел в первый день в кабинете Захарова. Сейчас она просто, как пустая болванка.

Это жестоко. Это, наверное, самая подлая вещь, которую я делал в своей жизни. Даже убивать было честнее — там, по крайней мере, хорошо знаешь, что делаешь и зачем. Там есть ориентир «свой-чужой», а здесь…

У военных есть примета — не думать о смерти в контексте «Да лучше б я сдох!» Ну, типа, зачем лишний раз привлекать внимание Костлявой. Но сейчас я именно так и думаю — лучше бы меня, блядь, теми осколками убило, чем вся эта хуйня.

— У тебя кто-то есть, да? — Санни улыбается сквозь зубы. Она сильная. Даже когда ей очень больно — держит лицо и спину.

— Я не обсуждаю свою личную жизнь на работе.

Гарм переводит взгляд с меня на нее и обратно.

Он чувствует, что что-то не так — у животных все инстинкты работают на уровне запахов, а мы с Санни, очевидно, пахнем сейчас не всякой розовой лабудой, которая плескалась между нами в последнее время, а чем-то дохуя поганым и горьким.

Гарм снова идет ко мне, «поддевает» ладонь мордой. Я инстинктивно поглаживаю его кончиками пальцев за ухом — и он тут же несет это тепло Санни. Оглядывается. Не понимает, почему его «стая» поссорилась.

— Мы можем вернуться к протоколу, Александра Викторовна? — Нужно поскорее от нее избавиться, пока я не начал придумывать оправдания, почему я не могу вырубить мужика и забыть о долге государству, потому что единственное, чего мне сейчас хочется — просто обнять ее, затолкать язык ей в рот… и мать его все ёб!

— А какой у нас теперь протокол, Аггер? — Язвит она. Берет Гарма за ошейник, удерживая возле себя.

— Например, больше никогда ко мне не заходить. — Я иду к двери, которая отделяет наши комнаты через гардеробную. Открываю ее настежь, пихаю одну руку в карман брюк, чтоы поза выражала нетерпение. — Вы — объект охраны. Я — телохранитель. Не надо превращать рабочие отношения в балаган только потому, что вам скучно.

— Мне не…

Санни обрывает себя на полуслове, споткнувшись об мое выражение лица а ля «я уже реально от тебя устал». В ее глазах такая искренняя обида, что хочется выть. Но я стою как каменное изваяние, прокручивая в голове слова Волкова.

Боль в ее глазах постепенно затапливает направленное на меня отвращение.

А потом она смеется — коротко и сухо. Очень похоже на то, как смеется ее отец. Только в исполнении Захарова эти звуки вызывают у меня тошноту, а Санни… Она полосует меня ими, как ножом — как придется, по живому, через кожу, мясо и кости, куда-то в самый эпицентр тепла, которое она же во мне и расковыряла.

— А я почти поверила, что ты человек. — Она идет к двери. Нарочно, чтобы показать, насколько ей все равно, задевает меня плечом. — А ты просто вибратор с функцией стрельбы.

— Рад, что мы прояснили ситуацию.

— Очень хорошо, что сейчас, когда ты все-таки сделал усилие и выучил команду «место», пес.

Я не смотрю ей вслед, только морщусь, когда громкий звук захлопнувшейся двери бьет меня в спину. По нервам царапает щелкнувший замок — Санни знает, что я против, чтобы она запиралась, но… ок, сейчас это нужно нам обоим.

— Вибратор с функцией стрельбы, — повторяю под нос брошенные ею слова. — Неплохо, Аггер. Карьерный рост. Добро пожаловать в мир, где ты снова просто функция.