Глава девятнадцатая: Санни

В доме этим утром стоит привычная гробовая тишина.

Не потому, что что-то случилось, а потому, что я проснулась в полшестого утра, когда еще никто ничего не готовит и не шумит, потому что моя мачеха не любит, когда пылесос включается до того, как она выпьет свой утренний ПП-смузи.

Я лежу в своей постели и, подавив желание посмотреть в сторону гардеробной, отворачиваюсь в противоположную сторону, к окну, фиксируя взгляд на тонких полосках света, пробивающихся сквозь вертикальные жалюзи.

Но я и так знаю, что дверь там заперта — потому что сама завела это правило, вопреки требованию Гестапо, что у него всегда должен быть доступ в мою комнату. Мы оба знаем, что это скорее формальность — ему ничего не стоит выбить ее просто одним нажимом плеча. Просто теперь это наша с ним Берлинская стена.

Мы живем вот так уже вторую неделю: я делаю вид, что его не существует, он просто двигается и разговаривает, как робот в безупречном черном костюме. Иногда я слышу, как он ходит у себя, как шуршит ткань, как звякает пряжка ремня и шумит вода в душе. Воображение все еще слишком живо подбрасывает воспоминания того, как выглядят эти звуки. Убеждаю себя, что это ненадолго, что еще немного — и пройдет, загрубеет и отболит. Но, говоря по правде, с каждым днем становится только хуже. Потому что нас разделяет всего лишь тонкий слой гипсокартона, а как будто бы разные измерения.

Я еще какое-то время валяюсь в кровати, прислушиваясь к редкому собачьему лаю за окнами — Гарм не любитель поспать и, конечно, если выбирать между тем, чтобы слушать мои вздохи и играть с Аггером на улице, он всегда идет за вожаком. Я не ревную. Я просто… каждый день все острее чувствую, что меня никто не любит. Смиряюсь с этим маленьким грустным фактом, убеждая себя, что не очень-то мне и нужно быть для кого-то живым существом с сердцем. Аквариумной рыбкой без чувств и привязанностей быть гораздо проще — теперь я точно это знаю.

Когда стрелки на часах приближаются к половине седьмого, я все-таки выбираюсь из постели и иду в ванную. Отражение в зеркале похоже на призрака. Никуда не годится.

Мое отражение в зеркале мне не нравится. Слишком бледная, глаза запали. Я похожа на призрака.

— Ну нет, — тычу пальцем в центр лица своего в отражении, — ты не будешь страдать, Санни. Ты будешь сиять так, что выжжешь ему глаза.

Я быстро принимаю душ и начинаю собираться, как на войну, хотя никаких особенных планов на сегодня у меня нет. Всю последнюю неделю даже, как прилежная, ходила в университет от звонка до звонка, чтобы хоть чем-то занимать голову и руки. Сегодня суббота, и все мои планы уместятся в пару слов, но Аггер хотя бы не увидит мои страдания.

Наношу тоналку — красивую, дорогую, с влажным эффектом, которая, как ластик, стирает следы бессонницы. И хайлайтер — чтобы было видно даже с Марса! Подкрашиваю губы вопреки образу — винной, темно-матовой помадой. Шорты, врезающиеся в задницу, короткий топ. На некоторых девушках даже на пляже больше одежды, чем на мне сейчас. Отлично. Даже если Гестапо на меня насрать — я хочу, чтобы он видел каждый возможный сантиметр тела, до которого больше никогда в жизни даже пальцем не дотронется.

И, немного подумав, достаю из коробки помоловочное кольцо. Я стараюсь не носить его дома, потому что у меня от него реально отекает палец, но на какие только жертвы не пойдешь ради того, чтобы ужалить то, обо что я наверняка снова сломаю жало?

Оно тяжелое, мерзкое и неудобное, бриллиант огранен идеально, но все равно каким-то образом царапает кожу. И слепит меня каждый раз, когда подношу руку к лицу. Зато Аггер будет «доволен», видя, что теперь я полностью переключилась на жениха.

Господи.

Желудок хочется выблевать от того, какой теперь стала моя реальность.

Я спускаюсь вниз, как раз к завтраку. У нас все по накатанной — отец то разговаривает по телефону, то что-то быстро скроллит в планшете, Диана ковыряет омлет. Мы обмениваемся стандартным набором фраз.

Аггер стоит у окна, спиной к нам, медленно пьет кофе. Обычно его нет за завтраком, но за секунду до моего появления я слышала, как они с отцом о чем-то разговаривали. Возможно, у Гестапо теперь новые функции?

На мое появление он вообще никак не реагирует — даже голова не дергается.

Я быстро делаю вид, что тоже его не замечаю.

— Доброе утро, — бросаю в пространство.

— Доброе, — с заминкой отвечает папа.

Диана улыбается, как голодная кобра.

Аггер молчит. Его широкая спина в черной футболке выглядит, как массивная каменная стена.

От досады давлюсь тостом, который царапает горло. Только что обещала себе, что сегодня меня точно немного отпустит, но нет — горячая детская обида паучьими лапками снова цепляется в душу.

Как ты можешь… вот так?! Просто делать вид, что я грёбаный велюровый пуфик со стразами?!

Отодвигаю от себя тарелку, не притронувшись ко всему остальному, и выхожу на террасу. Мне нужен воздух. И тот, кто будет рад меня видеть.

Гарм лежит на газоне, с упоением впиваясь зубами в резиновую игрушку. Увидев меня, вскакивает, хвост-обрубок ходит ходуном, а челюсти размыкаются, выпуская наружу большой розовый язык.

— Привет, мой хороший, — я опускаюсь на колени прямо на траву, наплевав на то, что одежда после этого наверняка будет испорчена.

Гарм тычется мокрым носом мне в щеку и висок, пытаясь лизнуть, но я со смехом уворачиваюсь. Обнимаю его за мощную шею, на которой теперь черный кожаный ошейник с заклепками. Эти ошейники — еще одна наша с Аггером необъявленая друг другу война.

Зарываюсь носом в жесткую черную шерсть. Мне нравится, как он пахнет, потому что иногда мне кажется, что он пахнет Аггером, а я по этому запаху скучаю до скручивающей живот физической боли.

— Ты ведь меня любишь, да? — шепчу своему псу, сдерживая слезы из последних сил. — Ты меня не бросишь? Не скажешь, что я просто навязчивая необходимость?

Гарм тихо скулит, как будто понимает каждое слово.

Я осторожно глажу его уже почти затянувшиеся шрамы.

— А розовый ошейник, — стараюсь храбриться и нарочно громко, как будто в шутку, шмыгаю носом, — все равно идет тебе больше.

— Александра Викторовна.

Голос Аггера, холодный и официальный, раздается прямо у меня над головой.

— Я кажется просила ко мне не подкрадываться, Гестапо. — Я вздрагиваю, но не отпускаю собаку.

Медленно поднимаю голову.

Он стоит надо мной, загораживая солнце плечами. Черные «авиаторы» скрывают глаза, но я чувствую, как он смотрит. Не на меня — на Гарма. Воображаю себе, что он ревнует к псу за то, что ему достаются все мои объятия и нежности… но быстро и прицельно вырезаю из своей головы эту глупость.

— У Гарма тренировка, Александра Викторовна. Кинолог ждет. Нам лучше не опаздывать.

Я встаю, отряхивая колени.

Гарм тычется в его ладонь, получает порцию поглаживаний — и снова идет ко мне.

С тех пор, как я завела себе добермана, я много о них читаю. Это одни из самых умных собак, и мне все чаще кажется, что конкретно у моего IQ, как у Теслы, потому что он как будто понимает, что что-то случилось. Видит и чувствует, что Вожак начал смотреть на Хозяйку, как на грязное пятно.

Аггер тянется, чтобы взять Гарма за ошейник.

Доберман дергается, как будто почти нарочно толкая мою руку навстречу. На мгновение наши пальцы оказываются так близко, что тепло его кожи оставляет на моей ощутимый невидимый ожог.

Аггер отдергивает руку так резко, словно коснулся раскаленной плиты.

Я вижу это движение — и давлюсь ядовитой злостью.

— На всякий случай сдай анализы, если так боишься заразиться, — усмехаюсь, чиркая взглядом по сжатым в кулак татуированным пальцам. — Потому что, нравится тебе это или нет, но твои руки все-таки меня трогали. В очень пикантных местах.

— Я боюсь, что мы опоздаем, — отрезает он. И бросает Гарму короткое: — В машину.

Пес бросает на меня короткий извиняющийся — или это я уже придумываю? — взгляд, и послушно следует за своим Вожаком.

Внутри меня закипает злость — концентрированная, распрямляющая даже мою единственную извилину.

Если ему так противно даже находиться со мной рядом — отлично, усложним задачу, Гестапо!

— Я еду с вами, — заявляю я, догоняя их уже возле машины. И быстро, пока он не успел ничего сделать, запрыгиваю на переднее пассажирское сиденье.

В зеркало заднего вида наблюдаю, как Гарм запрыгивает в просторный багажник «Гелендвагена», устраиваясь там так же свободно, как у меня в кровати.

Аггер садится за руль, заводит мотор. В мою сторону не смотрит вообще, как будто я не существую, как будто меня проглотила Вечная пустота.

Тишина звенит в ушах, напряженная рычащим звуком мотора.

Я протягиваю руку и включаю радио с видом «а мне похуй, что ты думаешь», выбираю волну. Нарочно ту, на которой идиотская музыка. И это, наконец, производит нужный эффект — Аггер поворачивается ко мне, и хоть очки скрывают его взгляд, напряженная челюсть дает некоторое представление о том, что мои фокусы все-так вывели его из себя.

— Нет. — Он переклоняется через меня — в эту минуту я замираю, боясь даже вдохнуть, потому что точек соприкосновения наших тел неожиданно становится слишком много. Но мой Доберман просто открывает дверцу, рывком. — Выходите из машины, Александра Викторовна.

Он распрямляется.

Я мысленно считаю до трех — и демонстративно обратно закрываю дверь. Хлопаю ею так, что у самой на минуту подгибаются колени.

— Это не вопрос, Гестапо. — Выдерживаю его взгляд даже через очки. — Это приказ. Я. Еду. С вами.

— Там грязно. — Не знаю, как можно разговаривать, не разжимая зубов, но именно так он и делает. — Там шерсть, вонь и злые собаки. Вам будет скучно, Александра Викторовна. Испачкаетесь.

— Мне плевать. — Скрещиваю руки на груди, и бриллиант Кирилла сверкает на солнце, пуская зайчики по салону. — Это моя собака. И я хочу иметь представление, за что плачу. А если тебе что-то не нравится — увольняйся.

— Вопросы моего найма, Александра Викторовна, не в вашей компетенции.

— Тогда поехали.

Я отчаянно пытаюсь выдрать из него хоть какие-то эмоции. Что-то кроме желваков на челюсти, которые тоже пропадают через секунду, а весь он просто в один момент расслабляется, заводит мотор и выруливает за ворота.

Ничего. Даже рука, которой расслабленно рулит, не дергается и костяшки не белеют.

Закуривает, как всегда — привычно, без надрыва.

Никак угроз вышвырнуть меня на ходу.

Мы выезжаем на трассу, и через пару минут мой телефон начинает трезвонить входящим от Кирилла. В последнее время мне кажется, что этот мудак каким-то образом за мной следит. Как еще объяснить, что он появляется ВСЕГДА, как только мы с Гестапо вступаем в контакт — я не знаю.

Я бросаю короткий взгляд на Аггера — он спокойно курит в окно.

Прикусываю губу от досады, проглатываю пекущее желание сбросить и навсегда заблокировать номер Кирилла, но… у меня нет выбора. Удавка под названием «послушная невеста нужного человека» крепко затянута на моей шее.

Не знаю зачем — включаю громкую связь, улыбаюсь своему отражению в боковом стекле и щебечу приветствие так, словно он и правда мой обожаемый жених. Аггеру все равно, но я могу придумать, что нет. Что каждое слово, которое никогда не говорила ему, но говорю своему жениху, причиняет ему боль. Не хочу страдать в гордом одиночестве.

— Привет, малышка! — Самодовольный бархатистый голос Евсеева-младшего заполняет салон. — Как ты? Скучаешь?

— Безумно. — Накручиваю локон на палец, представляя, что играю помощницу Джеймса Бонда и от качества моего притворства зависит исход важной государственной операции. — Спасибо за цветы — они просто великолепны. Как и те, что были вчера. И позавчера.

Что он прислал сегодня, вчера и вообще всегда, я даже не помню — просто озвучиваю правильный текст с экрана внутреннего телесуфлера.

— Я заказал столик в «Coin». Поужинаем, обсудим планы на неделю?

У нас теперь новый «романтический ритуал» — мы обсуждаем планы наперед. Выглядит это примерно так — Евсеев рассказывает, как он страшно занят и какой крутой он теперь решала, а я просто поддакиваю, когда начинает свысока находить для меня час или два времени в перерывах между решением важных дел. Моя роль во всем этом максимально проста — кивать и улыбаться, улыбаться и кивать.

— Конечно, как ты скажешь. — У меня нет сил корчить счастье и послушание, но к счастью, Кирилл редко заморачивается такими вещами. Он просто слышит то, что хочет слышать и так, как ему больше нравится.

Я знаю, что Гестапо на наш трёп все равно. Но мне хочется, чтобы он знал, что даже если все это ради дела, в моей жизни все равно есть мужчина, которому можно меня трогать и звонить мне в любое время. И быть рядом.

Невозможно уколоть этот бесчувственный камень настолько тупой шпилькой, но я хотя бы буду просто это делать. Не качеством — так количеством.

Я сбрасываю звонок и все-таки переключаю радиоволну на какой-то инди.

— Пристегнитесь, Александра Викторовна, — бросает очередную команду, когда выезжаем из поселка.

Ни один мускул не его лице не дергается. Он спокойно перестраивается в левый ряд, обгоняя фуру, даже не выключив поворотник раньше времени.

Сейчас Аггер и права похож на идеального сотрудника, готового исполнить любую хозяйскую прихоть, даже если она — у нее в трусах.

Наивно было ждать от него хоть каплю ревности, но я все равно ждала, и теперь разочарование накрывает меня плотной жгучей волной разочарования. Приходится отвернуться к окну, поджать под себя ноги и уткнуться в телефон, изредка посмеиваясь, как будто у меня там что-то интересное, а не тупая переписка с подругами.

Ему действительно все равно. Как будто просто выключил рубильник. Щелк — и память стерта, ничего не было.

Отвлекаться на телефон не получается — я с силой бросаю его на консоль между сиденьями.

— Кирилл хочет секса, — произносит мой рот. Зачем? Не знаю. Моя единственная извилина с каждым днем становится все короче, и рот все чаще несет чушь сам по себе. — Типа, если я его невеста — то нам уже пора. Он и так долго ждал.

Аггер молчит.

— Мы улетаем в Ниццу через неделю. Говорят, там сейчас самый сезон и в можно загорать без лифчика даже на общественном пляже.

Гестапо плавно тормозит на светофоре, выбрасывает окурок в окно.

— Тебе плевать, да? — Не знаю, как еще до него достучаться. И понимаю, насколько жалкой выгляжу, провоцируя взрослого мужика детскими ужимками.

— Это ваша жизнь, Александра Викторовна. — Голос у него ровный и четкий, без намека на раздражение. — Я — наемный сотрудник, мое дело — следить за вашей безопасностью, а не как вы планируете провести отпуск или первую брачную ночь. Это не моя компетенция.

Каждое слово хлещет меня, как пощечина.

Сейчас трудно поверить, что когда-то мы были на «ты», смеялись, орали песни и…

О том, что было «для взрослых», я стараюсь вообще не думать.

Загорается зеленый, и машина плавно встраивается в общий поток.

Я снова беру телефон, включаю фронтальную камеру и навожу красоту — покусываю губы, смачиваю кончиком языка, делая соблазнительно влажными. Оттягиваю вниз топ — так, чтобы это было на грани пошлости.

Если ему все равно — то и мне плевать.

Ёрзаю на сиденье, делая селфи со скоростью автоматной очереди, несколько раз меняя ракурс.

— Отправлю своему жениху, — комментирую, преувеличенно довольно именно это и делая. — Пусть порадуется, как ему повезло.

Даже если ему все равно — я буду ковырять его, пока он не заорет. От раздражения, злости, от бешенства, что не даю выполнять ему свои «профессиональные обязанности».

Страдать в тишине и одиночестве я не буду, Аггер. Придется либо терпеть, либо меня придушить.

Машина сворачивает на грунтовую дорогу, поднимая вверх облака пыли.

Мы едем еще минут десять, за которые Евсеев успевает засыпать меня пошлыми сообщениями-реакциями на мои фотки. Я мельком прочитала толко одно — и меня чуть не стошнило. Так что просто лайкаю их все, стараясь не вникать в смысл.

Аггер глушит мотор на широкой площадке перед воротами на какой-то полигон, откуда раздается собачий лай. Гарм, который всю дорогу дремал в багажнике, начинает суетиться и поскуливать от нетерпения.

Аггер не соврал — запах здесь и правда не для тонких носов.

На площадке с кучей разных приспособлений для дрессировок и сложной полосой препятствий — люди с самыми разными собаками. Даже есть парень — примерно мой ровесник, с французским бульдогом, который никак не хочет бегать, хотя ему определенно надо сбросить лишний вес.

Занимаю место на скамейке за сеткой ограждения, радуясь тому, что солнце уже развернулось и я не расплываюсь, как свечка. Мои белоснежные кеды покрылись «чудесным» слоем пыли и я болтаю носком, стараясь хотя бы куда-то выплеснуть бурлящую внутри злость.

Потому что там, на площадке, Аггер нихрена не один.

Как только он зашел туда с Гармом — рядом сразу материализовалась высокая пышногрудая брюнетка с тугим высоким хвостом и заметной мускулатурой на оголенных руках. Она без лифчика под майкой — и ее соски, кажется, скоро проткнут в нем дырки.

Мне хочется встать, ткнуть в нее пальцем и сказать, что ее вид оскорбляет мои нежные чувства, но… где я, а где оскорбленная невинность?

Аггер хорошо дрессирует Гарма: на команду «Fass!» пес срывается с места, как черная торпеда, перелетает через барьер и вцепляется в защитный рукав специально подготовленного человека. Это выглядит страшно, но тот даже не морщится — наоборот, начинает крутиться на месте и нарочно раззадоривает Гарма, махая рукой настолько сильно, что ему приходится еще сильнее сжать челюсти. Гарм не рычит — он просто держит и не дает себя стряхнуть, а потом в один рывок валит человека на землю.

Аггер командует бросить, но Гарм не очень слушается.

Ему приходится оттащить его рывком за ошейник — и брюнетка-терминатор тут же оказывается рядом. Что-то говорит — Аггер кивает. Она говорит снова, прикладывая ладонь козырьком ко лбу — успеваю заметить улыбку. И его — в ответ.

Мне он так больше не улыбается.

Хотя, кажется, вот так он мне вообще ни разу не улыбался.

Проходит примерно полчаса — футболка на Гестапо уже мокрая, прилипла к спине и плечам до неприличия плотно. Девица разглядывает его чуть дольше, чем нужно, хотя какое к черту нужно?! Почему она вообще вот так на него смотрит?!

Они о чем-то оживленно разговаривают, пока Гарм послушно сидит возле его ноги.

Брюнетка кладет ладонь Аггеру на плечо — и меня с головой укрывает такая густая волна черной злой ревности, что на секунду темнеет в глазах. Она делает это так, будто они уже договорились увидеться в его ближайший выходной. А может, правда, договорились? Может, уже виделись? Может, он успеет трахнуть ее за пять минут, пока я буду сидеть в машине и есть себя поедом?

Но больше всего я ревную даже не к тому, что она его трогает.

Я ревную к тому, какой он рядом с ней — расслабленный, улыбчивый.

Живой.

Она что-то показывает ему в телефоне, он наклоняется, и их головы почти соприкасаются. Потом он смеется, громко и красиво, как умеет только он, совершенно без намека на осторожность или наигранность. Она явно не видится ему «капризной глупой проблемой, за которой нужно глаз да глаз».

Хочется ворваться на площадку и вцепиться ей в волосы. Или ему.

Но я стою неподвижно, как горгулья, так сильно вцепившись в скамейку пальцами, что она, кажется, вот-вот поддастся и треснет.

— Привет, — раздается над головой веселый мужской голос почти одновременно с тем, как рядом с моими коленями появляется любопытный мокрый нос овчарки.

Поднимаю голову, разглядываю молодого парня в шортах цвета хаки и футболке, облепляющей его худощавое, но явно спортивное телосложение.

Улыбаюсь одними губами, растягивая их так, чтобы не показывать зубы.

— Если скучаете — могу показать вам, как дрессируют щенков для службы в полиции, — сходу предлагает он, пока я разглядываю, как с собачьего языка слюна капает прямо мне на обувь.

— А они где-то далеко? — спрашиваю, когда он садится рядом, чтобы мне не пришлось задирать голову. Овчарка тут же растягивается возле его ног.

— С другой стороны, — показывает куда-то в сторону. — У них особенная программа. А еще они смешные.

— Я люблю щенков. — Вздыхаю. — Но не уверена, что…

— Там столько людей в погонах, что вам вообще не о чем беспокоиться! — Он активно и открыто жестикулирует.

И, возможно, именно это заставляет Аггера повернуть голову — впервые за все время, что мы здесь.

Он перестает улыбаться. Взгляд быстро и профессионально оценивает моего собеседника, темнеет. Брови сходятся у переносицы, и на то, что говорит ему брюнетка, он уже вообще никак не реагирует.

Хм-м…

Я вздергиваю подбородок и, чуть-чуть повернувшись корпусом к парню, подаюсь вперед. Именно так, чтобы открыть ему вид на свое декольте. У меня там, конечно, не два шара, как у терминаторши, но взгляд парня моментально туда скатывается. Он краснеет, начинает заикаться, пытается не смотреть — а я просто смотрю и улыбаюсь, и глажу овчарку, получив разрешение.

Если бы я была уверена, что Гестапо порвет от боли — я бы ради этого и топ сняла!

Парень продолжает рассказывать про щенков. Я смеюсь, накручиваю локон на палец и делаю вид, что мне безумно интересно.

Но когда владелец овчарки, жутко смущаясь, рискует попросить у меня номер телефона — я виском чувствую взгляд Аггера. Тяжелый, как прицел. А через минуту — он оказывается рядом, как раз, когда я продолжаю кокетничать.

— Александра Викторовна, — голос у него жесткий, так что мой кавалер моментально закрывает рот. — Мы уезжаем.

Я оборачиваюсь с лицом а ля «А гору-то я и не заметила».

Аггер держит Гарма на коротком поводке: пес дышит тяжело, высунув язык, Аггер дышит ровно и сухо, но крылья его носа угрожающе широко раздуваются.

— Уже? — Делаю вид что разочарована, поднимаюсь и отряхиваю с задницы несуществующую пыль. — Я как раз собиралась дать свой номер этому…

— В машину, — как будто выстреливает в меня этими словами.

Парень, оценив его габариты, шрамы и взгляд убийцы, мгновенно тушуется и исчезает.

Я пожимаю плечами, перехватываю поводок Гарма и иду к машине, разговаривая со своим доберманом так, словно он — единственное живое существо на планете, которое я люблю. Хотя, наверное, все ровно наоборот, и это он — единственное живое существо, которому не все равно на меня.

Обратная дорога еще тяжелее.

Тишина в салоне не просто звенит — она вибрирует от напряжения.

Гарм, вымотанный тренировкой, отрубился в багажнике, и ощущается это так, словно мы с Аггером остались одни в вакууме, где в химическую реакцию вступили его угрюмый вид и моя ревность. Он в очках, но мне кажется, что пару раз голубые глаза все-таки косят в мою сторону.

— Тебе понравилось? — не выдерживаю. Спрашиваю, не повернув головы, довольствуясь размазанным контуром его отражения в боковом стекле.

— Гарм делает успехи, — сухо отвечает Гестапо.

— Я не про собаку. Я про твою новую подружку. Даже странно, что вы там в десны не целовались у всех на глазах. Или у вас все впереди?

Аггер молчит.

— Она взрослая и у нее классные сиськи, — продолжаю ковырять собственную рану. — Правда, пялился на них не только ты, но это же мелочи.

— Прекрати, — его голос падает на октаву. — Она профессионал.

— О да, и сосками своими тебя истыкала, чтобы ты точно в этом не сомневался! — Я поздно соображаю, что разворачиваюсь к нему всем телом, и маска спокойствия слетает с моего лица за секунды. — Тебе вот такие нравятся, да? Без капризов? Без проблем?

— Мне нравится, когда люди знают свое дело и не устраивают истерики на пустом месте, — отрезает он.

— Истерики?! — Я поджимаю губы, а потом с силой пару раз луплю его по руке — той, который он рулит. Но Аггер держит тачку мертвой хваткой. — Как же я могла забыть, я же истеричка и капризная дура! А ты у нас — святой воин, вынужденный терпеть все это через нечеловеческую боль и адские страдания!

— Я в принципе терпеливый. — Он даже не отрывает взгляд от дороги, делает вид, что происходящее со мной настолько незначительно, что может не только рулить здоровенным черным «сараем», но параллельно «разрулить» и со мной. — Напомнить протокол, почему тебе нельзя разговаривать с незнакомыми, Соска?

— Я не разрешала мне «тыкать», пес! — Психую уже совсем без тормозов. Да пошел он! — Напомню тебе, что единственный человек, которому можно предъявлять мне за других мужиков — мой жених, а не бездушный киборг!

— Не прекратишь вести себя, как дура — будешь сидеть под замком, — предупреждает он. И, нарочно передразнивая меня, добавляет: — Напомню тебе, Соска, что единственный человек, который сейчас имеет доступ к твоему телу двадцать пять часов в сутки, может сделать так, что проводить ты их будешь в запертой, блядь, комнате!

— Да пошел ты…! — Я снова луплю его по руке — на этот раз кулаками, потом, когда понимаю, что ему это до лампочки — вонзаю ногти в кожу.

И на этот раз действует — машина виляет.

Аггер матерится сквозь зубы.

Ну давай, Доберман, оживи!

— Ты просто бесишься, что не можешь меня трогать! — выкрикиваю то, чего так отчаянно желаю. — Помнишь притчу про лису и зеленый виноград?!

— Да откуда мне, — фыркает на меня, одновременно подрезая высунувшую было «нос» «Тойоту». — Я же тупой телохранитель! Просто не хочу потом по вытяжке перед твоим женихом стоять и отвечать, почему ты…

Он замолкает, резко дергает подбородком.

— … почему я… что? — шиплю как змея.

— Не отвлекай меня от дороги, Соска, — осекается он, — и не провоцируй.

— Или что ты мне сделаешь, а?

Машина останавливается на светофоре.

Красный свет горит над перекрестком, как предупреждение об опасности.

Я смотрю на его профиль, на то, как он плотно сжимает губы и как красиво резко дергается кадык. Чувствую, что мантра «он тебя послал — не смей на него вешаться!» больше не работает. Пытаюсь откопать в себе хотя бы один несчастный, но работающий тормоз — и не могу.

Отстегиваю ремень безопасности — Аггер реагирует на щелчок поворотом головы и прищуром, в котором для меня точно нет ничего хорошего.

И плевать. И пусть он хоть четвертует меня своими злющими глазами — лишь бы не смотрел, как на пустое место.

— Ну давай, — я рывком подаюсь к нему, перебираюсь через консоль, сажусь на руки, закрыв собой весь обзор на дорогу. Хватаю за футболку на груди и просто дергаю, потому что сдвинуть эту глыбу у меня нет вообще никаких шансов. — Скажи мне, что тебе похуй.

— Александра Вик…

— Заткнись.

Я тараню его губы — своими.

Впечатываю в них свою боль, злость и ревность. Кучу эмоций, которые чувствую впервые и которые совершенно не умею контролировать. Или не хочу?

Врезаюсь в его рот, чувствуя как Аггер моментально каменеет.

Секунду… две… не отвечает и не трогает, вцепившись в руль, пока я пытаюсь разжать его сжатые губы языком. Сопротивляется.

Три секунды, четыре…

— Да блядь…!

В мои губы тараном идет низкий горловой рык.

Руки отрываются от руля, хватают, сжимают до боли. Одна — мне в волосы, фиксируя так сильно, что я взвизгиваю, вторая — на бедра, подавая меня вперед.

Плотно, крепко, как будто намертво.

Качает взад-вперед, используя меня как игрушку для дрочки — чтобы я терлась об его явно охуенно вставший член.

Твердые губы распахивают мой рот напористо и бесстыже. Горячий влажный язык требовательно вторгается внутрь, сплетаясь с моим. Мы сталкиваемся зубами — на мгновение останавливаемся, завороженные звуком… и снова целуемся.

Грязно, неистово.

Аггер грубо сжимает пятерню в моих волосах, прямо у самых корней, запрокидывает голову назад под немыслимым углом. Жадный рот покидает мои губы — я протестующе стону, но этот звук тут же превращается в похотливый стон, потому что я чувствую его губы на скуле, на шее. Щетина грубо царапает кожу возле ключиц.

Начинаю задыхаться от того, что прижимает слишком плотно, выдавливая из моих легких кислород. Но плевать. Я хочу умереть вот так, в его руках, даже если запах табака и мороза будет последним, что найдут в моем теле после вскрытия.

Сзади начинают сигналить машины — светофор, наверное, давно переключился на зеленый.

Нам плевать.

Я цепляюсь в его плечи, имитируя движения «наездницы». И хоть между нами слишком много одежды — это все равно самое горячее, что я вообще вытворяла, сидя на мужчине.

Подставляю под его губы плечи, ямочки под ключицами.

Не сопротивляюсь, когда большие пальцы ныряют под край топа, поглаживают под грудью, едва задевая полушария.

Хочу выпросить еще — вообще все.

Хочу сказать что без его рук я словно в вечной мерзлоте…

Но… мы оба замираем, потому что одновременно слышим навязчивую вибрацию телефона.

Моего.

Он валяется на консоли между сиденьями, и имя «Кирилл» прекрасно видно и мне, и Аггеру.

— Блядь, я его точно убью, — выдыхает мне в ключицу Гестапо, пока я показываю средний палец проезжающей мимо и нервно сигналящей нам тачке. За тонировкой мою экспрессию не видно, но у меня такое настроение — снова живое.

— Тогда становись в очередь, Гестапо, — улыбаюсь ему в макушку.

Делаю то, что давно хотела — запускаю пальцы в его волосы. Снова поражаюсь какие они мягкие, хотя на вид кажутся колючими, как проволока. Скребу затылок ногтями — мягко, наслаждаясь рождающейся в его горле вибрацией. Он мой Доберман, а в ответ на ласку урчит, как большой кот.

Но я все равно на всякий случай пару раз провожу по татуированной шее с заметным нажимом. Аггер откидывает голову на спинку, смотрит на меня с немым вопросом, пока пальцы медленно возвращают топ на место и остаются на талии.

— Только попробуй еще раз со мной на «вы», Гестапо. — Я строго прищуриваюсь — он мягко улыбается. — И я тебя без очереди загрызу.

— Ответь, — протягивает мне телефон, но со своих коленей не ссаживает.

Я нехотя нажимаю на зеленую иконку.

— Санни, детка, планы поменялись.

— И какие у нас теперь планы? — спрашиваю как будто его, но на самом деле — Аггера, взглядом.

В качестве ответа он плотнее прижимает меня к своей уверенной охрененной эрекции в джинсах.

«Хочешь меня?» — спрашиваю одними губами, едва ли вслушиваясь в бубнеж Кирилла.

«Пиздец как сильно», — точно так же беззвучно отвечает мой Аггер.

Я в раю…

— Пакуй чемоданы, малышка — у нас вылет в Ниццу через четыре часа! — смысл слов Евсеева-младшего не сразу, но все же доходит до моего затопленного возбуждением сознания.

— Что?! — Я замираю, Аггер настораживается. И даже Гарм приподнимает голову над задними сиденьями. — В смысле? Ты же говорил через…

— Пакуй чемоданы, Санни.

Я прям вижу как в эту минуту он кривит свой поганый рот, воображая, что я уже у него в кармане и слушаюсь щелчка пальцами. Хотя, конечно…

— У меня учеба… — говорю первое, что приходит в голову. Самый тупой аргумент из возможных. Кирилл тут же его высмеивает.

Аггер нехотя ссаживает меня обратно — часть пути на сиденье я проделываю уже сама, под его взглядом послушно накидываю на плечо ремень и фиксирую его кнопкой.

«Гелендваген» трогается с места.

Кирилл бросает, что уладил все вопросы с моим отцом, а об остальном мне вообще не нужно задумываться. Я мысленно желаю ему самую страшную из существующих смертей. Он говорит, что заедет за мной через два часа и пафосно намекает, что брать много не нужно — типа, всем остальным он осыпет меня с ног до головы.

Я разрываю разговор, буркнув ему «угу», потому что на большее мой рот не способен.

С силой швыряю телефон обратно на консоль.

Пару минут мы едем в полной тишине.

— Он везет меня в Ниццу, — мне приходится буквально вытолкать эти слова из своего рта, как чужеродный объект. Поворачиваю голову на Аггера — он прищуривается с вопросом. О том, что Евсеев-младший собирается повезти меня в Ниццу, он знает — об этом только и разговоров, но это обсуждалось явно не в контексте «уже завтра». — Самолет через четыре часа. Кирилл заедет через два.

Аггер снова переключает взгляд на дорогу.

Мы молчим — даже голос какого-то соул-певца с радиоволны начинает раздражать и я просто совсем ее выключаю.

Я не знаю, надолго ли мы летим.

Я не знаю, что мне придется делать, потому что не хочу об этом думать.