Глава двадцатая: Аггер

В холле особняка носятся горничные, а запах кожи дорогих чемоданов противно режет мою слизистую в носу. В один из них я бы с огромным удовольствием упаковал Евсеева-младшего. Даже если для лучшей «укладки» его пришлось бы разорвать на куски. Сделал бы это, блядь, зубами, голыми руками, чтобы оно выло от боли и клялось, что больше никогда, ни пальцем, ни взглядом, ни даже мыслью к ней не притронется.

Но я не могу!

Сука.

На этот спектакль меня не пригласили и билета у меня нет, так что я наблюдаю «зайцем», с галереи второго этажа, вцепившись в перила так сильно, что полированное дерево жалобно скрипит. Чемоданов становится все больше — они вырастают, как кирпичи в стене, которую строят между ней и мною, и я не знаю, что делать.

Варианты в голове — один хуевее другого, хотя «ликвидировать Евсеева-младшего» все еще кажется самым актуальным и реалистичным.

Когда мы с Санни вернулись домой, она выскочила из машины, даже не сказав мне ни слова. Побежала в дом, громко стуча пятками по крыльцу, а я сделал каменное ебало, потому что на меня пялилась с крыльца ее мачеха — в последнее время она буквально преследует меня глазами — и отогнал «гелик» подальше от крыльца.

Прошел уже час — но Санни так и не появилась, она у себя в комнате и оттуда не раздается ни звука, только периодически кто-то выносит очередной чемодан. Если бы ситуация не была такой хуевой со всех сторон, я бы от души поржал на вечную тему женских сборов, как будто они выполняют олимпийский норматив в дисциплине «собери в отпуск весь гардероб».

Но сейчас мне абсолютно не до смеха.

Я разглядываю свой телефон с частотой примерно раз в минуту.

У меня для этого две причины.

Первая — я маякнул Волкову про эту внезапную поездку. Обозначил, что времени нет, что она летит буквально уже вот-вот. Жду, что он даст какие-то директивы, каким образом я должен сорвать этот ёбаный отпуск. Я же должен, да?

Вторая — жду, что Санни напишет хоть слово, но понятия не имею, что это должно быть? Напоминание о том, что мы оба — просто винтики в системе, которая такими, как мы, закусывает после основного меню?

Но не пишет ни Волков, ни Соска.

Оглядываюсь в сторону коридора, где она должна появиться, как только выйдет из своей комнаты. Представляю, как сейчас стоит перед зеркалом — выбирает наряды, купальники, туфли. И то, что будет носить под всем этим — невесомое, шелковое. Что все это в роскошном номере с видом на море с нее сниму не я.

Меня скручивает острый ядовитый спазм — такой сильный, что перехватывает дыхание. У меня закаленный желудок — я могу камни переваривать, как волк, но сейчас это невыносимо до тошноты. Хочется свернуть Евсееву шею заочно, просто за то, что в моем воображении мягкие гладкие руки этого конченого ублюдка будут касаться ее кожи.

— Аггер? — Поворачиваю голову на голос Захарова. Он стоит в противоположной стороне коридора, машет рукой, чтобы я подошел.

Он — второй в моем списке тех, кого хочется прикопать в первую очередь.

Она же, блядь, твоя дочь! Она просто девчонка, которая еще даже жизни не видела, а ты бросаешь ее под каток, как щебень, надеясь выиграть немного времени, пока ее будут методично и безжалостно закатывать в асфальт!

— Пойдем, есть разговор.

Следую за ним в кабинет, держа пальцы в кармане на задней крышке телефона, чтобы не пропустить даже намек на вибрацию.

— Дверь закрой, — приказывает Захаров.

Я исполняю и остаюсь стоять там же. О чем он хочет говорить?

Внутри противно дергает от мысли, что пока я буду торчать здесь и выслушивать какую-то хуйню, Санни успеют увезти. Но что я, блядь, могу сделать?!

Ненавижу гражданку.

Вот за это, блядь, ненавижу!

Здесь все слишком сложно, здесь нет водораздела на свой-чужой, здесь мое умение за секунды планировать операцию или вытаскивать своих парней, даже под плотным обстрелом — пустой звук. Здесь я просто болванчик, который вынужден исполнять.

— У тебя отпуск, — Захаров достает из ящика плотно набитую пачку купюр. Меня передергивает от звука, с которым она шлепается на край стола. — До десятого.

Это неделя, фиксирую в уме.

Целая, сука, неделя.

— Но они могут задержаться, так что будь на связи.

Еще лучше.

— Понял, — произношу с каменным ебалом.

— Псину забираешь с собой. — Захаров стучит пальцем по деньгам. — Это на расходы.

— Понял, — повторяю как петрушка. Это единственный способ не сорваться и не сказать ему, какой он ублюдок.

Захаров берет пачку, подходит ко мне и медленно запихивает ее во внутренний карман моего пиджака, словно безотказной шлюхе. Вот только я пока ни на что своего согласия не давал, поэтому, сука, предвкушаю…

— Ты не глупый парень, Аггер, так что давай я тебе скажу прямо. Если с этой псиной что-то вдруг случится… — Он смотрит на меня почти как один из тех живодеров в подворотне, которые не моргнув глазом собирались пристрелить пса просто за то, что он не вывез этот грёбаный мир. — Для моей дочери это просто блажь, ты же понимаешь. После отдыха в Ницце она вернется с кучей впечатлений, про него и не вспомнит. А мне этот геморрой нахер тут не нужен. Мы друг друга поняли?

Я просто смотрю на него с каменной мордой. Не говорю ни «да», ни «нет».

Захаров истолковывает это, как знак согласия и кивает в сторону двери.

Но останавливает меня еще раз, как только собираюсь ее открыть.

— И вот еще что… — Я поворачиваю голову, настороженно вслушиваясь в интонацию, которая мне снова нихрена не нравится. — У тебя контракт еще на три месяца, но, скорее всего, когда Санни вернется, твоя помощь в обеспечении ее охраны больше не понадобится. В качестве компенсации деньги получишь за весь срок контракта. Так что, можешь… начинать подыскивать себе другое место.

Я сдержанно киваю и выхожу, тихо прикрыв за собой дверь.

Блядь.

Сука!

Взгляд падает на пустой от чемоданов и сумок холл, а через секунду в поле зрения появляется Евсеев-младший. Меня от того, как он наряжается и поливается каким-то ебучим дерьмом, с души воротит. Он смотрит на меня, как на грязь, но я привык. Еще бы меня задевало мнение существа, чью шею я могу свернуть одним легким движением, даже не прилагая усилий.

Телефон в кармане, наконец-то, издает долгожданную вибрацию, и я сворачиваю направо, в сторону кухни, через которую выхожу на задний двор.

От Волкова. Короткое: «По объекту — отбой».

Три слова, которые заставляют мои пальцы сжаться вокруг стального корпуса телефона так крепко, что трещит стекло.

Значит, о том, что Санни летит с этим долбоёбом, он знает.

Знает, и вместо команды «фас» приказывает сидеть на месте и не дергаться, просто наблюдать.

Я воскрешаю в памяти наш последний разговор.

Сопоставляю два и два — задача не сложная: Евсеев-младший переключает на себя какие-то важные логистические процессы, окончательно отодвинув отца от дел — в последнее время я действительно вижу старшего толко в качестве свадебного генерала. Если помножить это на странную поспешность поездки, то нетрудно догадаться, что вояж с молодой невестой — всего лишь прикрытие. А на самом деле Евсеев-младший едет… решать какие-то важные вопросы на нейтральной территории?

Я продолжаю гипнотизировать взглядом экран. Если я ослушаюсь — что будет?

Ну, вот если поковырять — по факту?

Нам на «хвост» сядут все ресурсы Захарова и Евсеева, и приятным «бонусом» — мое родное «управление». Это примерно, как отбиваться от волчьей стаи с завязанными глазами и сломанными руками.

И самое главное — чтобы… что?

Она меня ни о чем таком не просила, и если убрать пару острых эпизодов, то в голом остатке ровно ни-ху-я.

Она все еще просто объект моей охраны, к которому я, вопреки уставу, позволил себе проникнуться теплыми чувствами.

А я — один из ее охранников. Возможно, просто моложе и симпатичнее предыдущих.

Сзади раздается знакомый цокот, и через секунду мне в руку тычется теплый шершавый нос.

— Привет, — треплю Гарма по голове. Он расслабленно приваливается к моему боку, высовывает длинный розовый язык, глядя так, словно все понимает. Санни снова надела на него розовый ошейник, только теперь рядом с медальоном в форме сердечка появилась еще какая-то блестящая подвеска. Трогаю ее пальцем — и она сверкает, переливается на солнце, как маленький диско-шар. Морда у Гарма в этом момент, как говорится, вместо тысячи слов. — Терпи, брат.

Отдаленный шум и голоса заставляют меня метнуться обратно в дом.

Нам с Санни уже никак не пересечься наедине, но я хочу хотя бы увидеть ее перед тем, как она исчезнет из моей жизни на целую неделю. Я надеюсь, что только на неделю.

Двухцветный «Майбах» Евсеева припаркован прямо возле парадного входа. Вокруг привычно, как у себя дома, хозяйничает его охрана — здоровые мужики с выставленными напоказ стволами и мордами, не обезображенными интеллектом. Как раз грузят последние чемоданы.

Я остаюсь в стороне, делая вид, что торчу здесь исключительно ради собаки, а Гарм послушно ходит вокруг, изображая какую-то суету. Подозреваю, что он чувствует и мое беспокойство, и то, что его любимая хозяйка впервые оставляет его одного так надолго.

Первым выходит Захаров, потом — Евсеев.

И только потом — Санни: в легком светлом платье до самого пола, в больших очках, за которыми почти не видно ее лица. Волосы как-то хитровыдуманно перехвачены цветным платком — она очень сильно похожа на кинозвезду из шестидесятых. Какая-то неземная, и такая же недосягаемая.

Из меня такая романтическая чушь даже в адрес Насти никогда не появлялась, хотя я, вообще-то, собирался в первое же увольнительное бахнуться перед ней на одно колено и сделать предложение.

Гарм дергается в ее сторону, но я успеваю поймать его за ошейник и скомандовать «место» — он сейчас должен быть здесь, как и я. Так надо. Одна маленькая проигранная битва — не равно проигранная война.

Посмотри сюда. Просто поверни голову.

Я вижу, как этот лощеный гондон что-то говорит, размахивая руками, как мельница, подходит сзади, кладет клешню ей на талию. Ниже. Ниже, рывком притягивает к себе, как собственность.

Вижу, как она улыбается, но голову наклоняет в сторону — подальше от его губ.

У меня темнеет в глазах.

Санни не отстраняется — позволяет вести себя к машине. Что-то говорит — вижу, как шевелятся ее губы, но что именно, конечно, не понимаю. Но понимает Евсеев, потому что начинает демонстративно громко ржать, хоть этот звук похож на жабье кваканье, при всем уважении к этим скользким зеленым созданиям.

Перед тем, как сесть в машину, она все-таки замирает. На долю секунды, как будто дает мне посмотреть на ее профиль.

Ловлю себя на мысли, что если она сейчас повернется, или даже если не повернется, но даст какой-то знак, что не хочет и не может — я морально готов устроить бойню без оглядки на мораль. Прикидываю, кого вывести из строя первым, кого можно просто оглушить, как можно увести ее к «гелику».

Но она не оборачивается.

Возможно потому, что чувствует натянутую во мне пружину тотальной глупости.

Ну устрою я тут братскую могилу, предположим, выйду из этой кровавой бани плюс-минус без существенных повреждений — ну а дальше-то что, блядь?! Все упирается в «потом».

Санни садится в машину, скрывается за тонированными стеклами, Кирилл садится следом. Дверь захлопывается с глухим, тяжелым звуком, отрезая ее от меня, как будто навсегда.

«Майбах» плавно трогается с места, шурша шинами по гравию. Кортеж из двух джипов охраны пристраивается следом.

Ворота медленно закрываются за ними, лязгая металлом, и внезапная тишина наваливается на меня, пиздец какой, неподъемной плитой.

Семь дней — это сто шестьдесят восемь часов, десять тысяч восемьдесят минут, каждую из которых я буду думать о том, как она там: загорает, пьет вино на террасе, ходит по магазинам. Один ли у них номер? Что она делает, когда наступает ночь?

Мое воображение всегда было моим союзником в планировании операций, но теперь становится моим палачом. Соска еще даже не села в самолет, а оно уже рисует картины, от которых хочется голыми руками вырвать сердце.

Чтобы как-то успокоить нервы, достаю из кобуры «Зиг»: выщелкиваю магазин, передергиваю затвор, ловлю в воздухе вылетевший патрон. Гарм «бодает» меня головой — на оружие он до сих пор реагирует плохо, поэтому я быстро убираю ствол обратно. Все равно сегодня эта простая механика не успокаивает.

Не знаю зачем, но еще раз проверяю телефон — и так понятно, что в ближайшие часы, а может и сутки, она ничего не может написать. А потом… может и не захочет.