Глава двадцать первая: Санни
Мой рот как будто обожгли кипятком — я не могу разговаривать на физическом уровне.
Сначала — когда прячусь в своей комнате, бросая в чемоданы просто все, что попадется под руку. Все время названивает Кирилл и ему приходится ответить сообщением, что я просто слишком занята сборами. Налепить туда всех на свете идиотских смайликов из набора на айфоне, чтобы этот мудак ни на минуту не засомневался, что я окончательно сошла с ума от счастья.
Потом, когда в комнату вплыла — последнее время она только так и передвигается — Диана и начала раздраженно перебирать мои вещи, вышвыривая ненужное, я не смогла проронить ни звука, чтобы выставить ее вон. Даже когда она сказала, что «краем уха слышала», что отец дал моему охраннику денег, чтобы тот подыскивал себе новое место.
Пришлось начать швыряться туфлями, чтобы мачеха покрутила пальцем у виска и сбежала. А мой ничего не понимающий, но настороживший уши Гарм, приковылял и начал «бодать» мне руку, чтобы его гладила — это меня и правда всегда успокаивает.
Я часто читала разные истории о том, что нервное напряжение может напрямую ударить по физическому, но со мной это случается впервые. И сразу так остро, что я перестаю чувствовать руки и ноги — спотыкаюсь на ровном месте, пока иду до машины, и только поэтому не отталкиваю лапающие меня руки Кирилла.
Не смотрю на Аггера, потому что все равно ничего не вижу — перед глазами размытые пятна, как будто линза моего «экрана» залита мутной водой.
А что, если я приеду, а его и правда не будет?
Кирилл всю дорогу лезет ко мне то руками, то губами, а я… меня словно мумифицировали. Что он со мной хочет делать? Это же извращение — хотеть безжизненное тело, потому что мое сейчас ощущается именно так.
К счастью, Евсеев отсыхает сам, когда ему начинают названивать какие-то номера, один за другим, и его тон становится совершенно другим. Не деловым и холодным, как у моего Гестапо, когда он готов наказать этот мир за то, что слишком громко дышит в мою сторону, а такой… карикатурный. Мое горло булькает от смеха, который я тоже не могу «родить».
Решающий вопросы Кирилл — это «крутой мужик» с алика. Когда на оригинал не хватает денег, но очень хочется именно вот такого.
В самолете я сразу затыкаю уши наушниками и вместо музыки включаю подкаст о том, как оставаться пофигисткой даже в самых сложных жизненных обстоятельствах. В процессе прослушивания меня дважды тошнит и стюардессы бизнес-класса начинают носиться вокруг меня с влажными теплыми полотенцами, водой и таблетками. Кирилл просто орет на них, изображая «решателя всех проблем», а я запираюсь в туалете и, наконец, реву, закусив ладонь, чтобы не делать это слишком громко.
Мне плохо.
Я умираю.
Расстояние между мной и Аггером все больше и больше.
И увеличивается с каждой минутой.
Ощущается, как рвущийся самый-самый болючий нерв в моем теле. Как помноженная на бесконечность самая страшная зубная боль.
Я выхожу оттуда примерно через полчаса, беру у стюардессы пару таблеток и запиваю их целым стаканом воды. Не знаю, что это за слоновьи успокоительные, но к том моменту, когда самолет идет на посадку, единственное, что я чувствую — это то, что не чувствую ничего.
Евсеев махает руками, когда нас встречает какая-то крутая спортивная тачка без верха, а я просто сажусь и запрокидываю голову, воображая себе, что мой дух покинул тело и что бы ни происходило дальше — меня не это не зацепит.
Но, наверное, мне нужна была и третья пилюля, потому что реальность города роскоши все равно просачивается в мое нутро ослепительным глянцевым блеском, от которого мгновенно начинают болеть глаза. Даже в вечернее время суток. Здесь все чрезмерно и чересчур: слишком синее море, слишком белые яхты, слишком загорелые люди, от которых слишком сильно воняет деньгами. А мой нос окончательно «испорчен» запахом мороза и табака. И тем, как пахнет Гарм, когда забирается ко мне в постель.
Что-то в моей голове сломалось и безнадежно испортилось, потому что Ницца больше не вызывает ни восторга, ни желания ограбить все местные магазины. Сейчас она напоминает витрину кондитерской, в которой все дорого, красиво и сладко до приторности, но есть это абсолютно не хочется.
Мы заселяемся в «Негреско». Кирилл снял люкс с видом на Английскую набережную.
Наш номер размером с небольшое футбольное поле, заставленное антикварной мебелью и вазами с живыми цветами.
— Нравится, малышка? — Кирилл обнимает меня за талию, притягивая к себе. У него мягкие влажные руки, и я с трудом подавляю желание вывернуться.
— Очень, — считаю до трех, прежде чем ответить, а потом — филигранно лгу, растягивая губы в улыбке, которую — спасибо успокоительным! — все равно не чувствую. — Потрясающий вид.
— Я заказал столик на восемь. У меня ужин с очень важными людьми, и я хочу, чтобы они смотрели на твои плечи — и больше ни о чем не думали.
Это настолько «вольная» трактовка Джеймса Бонда, что мне хочется предложить ему для разнообразия самому «оголить плечи» — уверена, эффект будет более ошеломительный, чем даже если я спущусь в ресторан в одном бесстыдстве.
Я неопределенно мотаю головой.
Евсеев трактует этот жест как согласие, небрежно чмокает меня в щеку. Чувствую — какой-то животной чуйкой — что собирается хлопнуть меня по заднице и успеваю отодвинуться. Кирилл снова смеется и идет в душ, напевая себе под нос какую-то херню.
Я остаюсь одна посреди всей этой роскоши. Иду к окну, чтобы распахнуть тяжелые портреты и окна настежь. Мне нужен воздух. Он не будет пахнуть морозом и табаком, но я хотя бы вдохну что-то, что не воняет «деревяшками и клопами» Евсеева.
В окно врывается запах соли и раскаленного асфальта.
Вдыхаю его раскрытым ртом и прислушиваюсь к шуму воды — кажется, у меня наконец-то есть пять или даже десять минут тишины.
И возможности написать своему Доберману.
Но мне почему-то страшно.
Так сильно, что вместо того, чтобы схватиться за телефон, я сажусь на кровать, застеленную, как экспонат в музее, и замираю так на какое-то время, пытаясь отыскать внутри себя решительность и смелость. Я никогда ни перед чем не пасовала, всегда перла напролом, а сейчас…
Боюсь, что возьму телефон, а там: «Развлекайся с женишком, Соска, и пошла нахуй!»
Почему бы ему не думать обо мне вот так?
Я же просто… золотая рыбка, которую переселили в другой аквариум «потому что так надо».
И у Аггера нет ни единой причины думать, что между мной и Евсеевым ничего не будет. На самом деле, просто чудо, что этот вонючий папкин решатель до сих пор не протягивает ко мне свои грязные поганые руки именно в том смысле. Наверное, нужно выразить сердечную признательность певичке, которая закрывает его основополагающие потребности.
Напор воды становится тише — и это подстегивает завязывать с рефлексией.
Телефон ощущается в руке как раскаленный кирпич.
Палец трусливо зависает над иконкой сообщений — там несколько непрочитанных, но от кого они? Или это просто рассылка? Господи.
Мои губы расползаются до ушей, а из груди вырывается смешок, когда вижу несколько сообщений от D_7.62: «Напиши, когда приземлишься», «Я волнуюсь», «Не усну, пока не ответишь», «Перелет три часа, трансфер до гостиницы — еще час, если в девять не ответишь, я начну рыть землю».
Я трогаю губы кончиками пальцев, наконец-то снова ощущая их чувствительность.
Мой Доберман.
Еще раз прислушиваюсь к шуму воды — Кирилл снова сделал напор и я с облегчением скачу козой обратно к окну, чтобы полюбоваться на вид, который секунду назад заиграл новыми красками.
Я: Приземлилась, заселилась, из окна красивый вид.
Нарочно вычеркиваю из своей жизни Евсеева, я здесь как будто одна.
Делаю пару фото и скидываю вслед за сообщением.
Блаженно жмурюсь, когда вижу, что он читает мгновенно.
D_7.62: Ты в порядке?
Я: Да ☺️
Теперь я снова могу дышать, Доберман.
D_7.62: Красивый вид из окна, но это не то, что мне бы хотелось увидеть.
Я корчу коварную рожицу — ну вот и пришел звездный час заготовленной заранее фразочки: «Ты же просил не присылать тебе селфи, Гестапо!» Но вместо нее я делаю пару себяшек с вытянутой руки и отправляю ему сразу все, не выбирая.
Он снова читает мгновенно.
Молчит.
Я начинаю грызть ноготь — чего никогда не делаю вообще-то! — думая, что, может не нужно было кривляться? Но Аггер не дает мне слишком глубоко погрузиться в пучину самоедства, присылая:
D_7.62: А я, оказывается, ревнивый баран.
Мое сердце снова покрывается дурацкими маленькими цветочками счастья, и на этой полянке тут же появляются единороги и прочая ванильная чушь. Потому что «бабочки в животе» — это слишком «ни о чем» по сравнению с тем, что я на самом деле сейчас чувствую.
D_7.62: Не пропадай надолго.
Я: Звучит как приказ.
D_7.62: Он и есть.
D_7.62: Гарм скучает.
Я: Только он?))
D_7.62: 😒
Я так увлекаюсь нашим разговором, что упускаю момент, когда в душе перестает шуметь вода и успеваю свернуть переписку за секунду до того, как из душа, в одном полотенце, появляется Кирилл. А нет, он еще и в «Ролексе» — массивном, золотом, пошлом.
У него ужасное тело.
Он не жирный, но такой весь гладкий… что выглядит как глазированная глина.
Он двигается ко мне, изображая перформанс какого-то актера или певца. Надеюсь, что так, потому что если это его личная самодеятельность, то…
Я соскальзываю с подоконника как раз в тот момент, когда он пытается сомкнуть пальцы на моем запястье. Лихорадочно соображаю и выпаливаю первое, что приходит в голову:
— У меня месячные. — По лицу Кирилла прокатывается волна отвращения, по моей душе — ответная волна ликования. — Только начались. Крови очень много и знаешь, она такая…
— Давай без деталей, — морщится он. Интерес к моему телу у него моментально улетучивается. — Но в ресторан ты все равно пойдешь, детка.
— Ага.
Я вываливаю один из чемоданов на кровать и начинаю вышвыривать оттуда тряпку за тряпкой, создавая вокруг себя шум и хаос. У нас один номер, к сожалению, и я вряд ли придумаю вразумительный повод, почему мне нужен отдельный, если в моем распоряжении видовой пентхаус в лучшей гостинице в Ницце. Но я могу сделать так, что Кириллу станет крайне неприятно находиться рядом. И даже если он не съедет — быть рядом продолжительное время ему точно не захочется.
На ужин я надеваю черное маленькое платье с квадратным вырезом и простыми рукавами-фонариком. Никаких открытых плеч, а мои открытые ноги надежно спрятаны под столом. Кирилл попытался фыркать, но я пожала плечами — он же сам сказал, что не нужно брать много вещей.
К нам присоединяется еще пара мужчин, но в их разговор я почти не вникаю.
Просто ковыряю салат, иногда улыбаюсь и фотографирую блюда, изображая дуру, которая фотографирует даже сопли на бумажных салфетках. А на самом деле украдкой умудряюсь щелкнуть свои ноги и отправить их Аггеру.
Читает ли он сразу — не знаю, потому что приходится отложить телефон на край стола и уделить пять минут Евсееву, чтобы он снова распушил свой павлиний хвост.
Но спустя какое-то время беру клатч и иду в туалет, делая ему такое лицо, чтобы он сморщил нос, думая о брезгливых для него моих месячных.
Когда разворачиваю нашу с Аггером переписку — в лицо ударяет волна жара.
Нет, никакую пошлятину он мне не написал — за это отчитаю его чрез минуту! — но зато прислал фото: его ноги на кровати, которая явно не из моего дома. Возможно, из его квартиры? На светло-серых простынях, с одной ногой, подогнутой в колене, в шортах, которые… мне кажется, слишком неприличны даже для того, чтобы в нем их видела только я.
Меня страшно возбуждают и заводят темные короткие волоски на его ногах.
Мускулистые икры и накачанные бедра.
Воображаю, как бы они ощущались, если переплестись с ними своими.
Это будет немного… щекотно?
Я и правда чувствую щекотку, но ту, от которой скручивает низ живота и колени становятся предательски слабыми.
К счастью, мне не приходится придумывать, что ответить, потому что на языке только беспросветная пошлятина.
Аггер пишет первым:
D_7.62: Ты сейчас где?
Я: В ресторане — изображаю аксессуар.
D_7.62: Кто там еще? Ты в безопасности?
Я: За нами ходит с десяток его охранников. Такое чувство, что он не человек, а сейф в швейцарском банке.
Мне хочется сказать, что без него я все равно не чувствую себя в безопасности, но я убеждаю себя быть сильной. Не ныть, что я не хочу замуж — и не пойду, хотя пока не знаю, как смогу сбежать, но эта мысль только что материализуется в моей голове.
Я: Ты, вообще-то, не заслуживаешь, чтобы я такое тебе говорила, но, знаешь, я скучаю без твоего сверлящего взгляда, Гестапо.
D_7.62: Ты плохо разбираешься в мужских взглядах, Соска.
Я: Я сказала, что у меня месячные. Кажется, для него это синоним «венерического заболевания».
Говорить это было совсем не обязательно, но я хочу, чтобы Аггер знал, что я никому не дам до себя дотронуться.
Кроме него.
Даже если ни о чем, типа верности, мы не договаривались.
Мы вообще ничего не обсуждали о нас. И мне очень страшно первой начать об этом разговор, но очень нужно знать.
Я: Можешь ничего не отвечать, я просто, держу тебя в курсе…
Я пишу это первой, дрожащими пальцами, которые, кажется, покраснели, сильнее чем уши.
Что там говорила мачеха насчет потребностей взрослых мужчин? Ему вряд ли интересна моя романтическая чушь насчет верности до гроба после пары взрослых эпизодов и одного петтинга, который на самом деле был горячее, чем весь секс за всю мою жизнь.
D_7.62: У меня от фото твоих коленей встал, Соска. Ничего такого, можешь не отвечать — просто держу тебя в курсе.
Я бросаю взгляд в зеркало и в отражении у меня яркие от стыда щеки, подсвечивающие каждую веснушку. С некоторых пор я перестала наносить так много маскирующего средства, и эти маленькие пятнышки на коже больше не кажутся страшным безобразием на коже. Я вообще меньше думаю о том, как выгляжу для всех — сосредотачиваюсь на том, как хочу выглядеть для него.
Я смачиваю ладони прохладной водой и прикладываю к коже — она ощущается раскаленной огромным количеством неприличных мыслей, которые я не хочу нести в зал, чтобы Евсеев не придумал себе, будто они из-за него.
Делаю глубокий вдох… и нехотя роняю телефон в сумку.
Приходится оставить Аггера без ответа, иначе наша переписка задержит меня здесь надолго, но теперь я знаю, что буду не одна все эти дни.
Ницца от этого не становится ни красивее, ни интереснее.
Но сейчас я хотя бы смогу нормально дышать.